История нашей любви.

Наша История Любви, Утраты и Надежды

Когда уходит тот, кто был частью твоей жизни — родной, близкий, любимый, тот, кто был по-настоящему дорог сердцу, — кажется, что выбора нет...

Только смириться и отпустить.

 

Так поступает большинство из нас.

         Не потому, что это единственно возможный путь
и не потому, что так принято или так устроен мир, а потому, что в момент утраты мы чаще всего не видим иного выхода, кроме молчаливого согласия с болью, кроме капитуляции перед тем, что кажется окончательным и необратимым.

        

         И мы ошибочно ставим точку там, где по смыслу должно быть троеточие.

 

         Поэтому, несмотря на выжигающее сознание горе, на разрывающую душу пустоту и страдания, я всё же собралась с силами и решила поделиться нашей историей — историей любви, утраты и надежды.

         Это не исповедь ради исповеди. И не просто история пережитого горя.

         Это — свидетельство отчаянной борьбы с остановившимся временем, застывшим в точке невозврата, — борьбы за то, чтобы эта точка не стала финалом, а обернулась началом продолжения.

         И ещё о главном, о людях, которые оказались рядом в тот момент, когда от безысходного горя земля уходила из-под ног и хотелось умереть вместе с безвременно ушедшим навсегда дорогим существом.

         Когда казалось, что уже ничего нельзя изменить, именно они стали настоящим спасением.
         Благодаря им у меня появился смысл и стремление жить дальше, не обвиняя себя в предательстве той оборванной смертью любви.

         И я с полным, безоговорочным доверием держусь за эту надежду, потому что она основана на знаниях, опыте и профессиональной ответственности людей науки, посвятивших свою жизнь тому, чтобы сохранять и возвращать шанс там, где для большинства он уже считается утраченным.  

         Поэтому я свято верю, что однажды смогу вновь встретиться с моей драгоценной, горячо любимой доченькой и прожить с ней ещё одну счастливую жизнь.

         И если эта история поможет хоть кому-нибудь из вас обрести душевное равновесие и умиротворение и найти в себе мужество взглянуть смерти прямо в глаза — без паники и леденящего сердце ужаса, с достоинством и тихой улыбкой, — значит, она написана не напрасно.

        

         А теперь — о той, с кого началась эта история.

         Она была мне самым близким, родным существом — моей доченькой. Не только верным другом и не просто собакой.

 

Форма тела не отменяет сути связи.

 

         Моя малышка-фоксик унаследовала имя моей любимой бабушки — Анны, память о которой я бережно храню по сей день.

         Это крошечное живое чудо появилось в моей жизни в период, когда я осталась совершенно одна в чужой стране.
         После более чем десяти лет безуспешных попыток экстракорпорального оплодотворения я поняла, что уже никогда не стану мамой. Тогда мне казалось, что будущего больше нет и моё присутствие в этом бренном мире совершенно бесполезно.

         Моим спасением оказалась моя Анюточка — маленький, нежный, ласковый, игривый комочек.

 

         Забота о ней постепенно вывела меня из оцепенения, и спустя несколько месяцев я всё-таки решилась использовать мой последний шанс на ЭКО.

         И — о чудо — это случилось.

 

         Счастью не было предела.

         Всё шло прекрасно, и я с радостью и умилением наблюдала на мониторе УЗИ, как растут мои двойняшки. Я уже представляла, как они вместе с Анюткой бегают по парку, шалят, смеются и визжат от счастья.

         Но это счастье оказалось эфемерным…

         На четвёртом месяце произошло непоправимое. Шансов больше не осталось, и песочный замок надежд рассыпался прямо на глазах. Общение с окружающими превратилось в настоящее испытание, почти в пытку.

 

         К счастью, рядом со мной была моя Анечка — моё солнышко. Она всегда была рядом и своим присутствием, теплом, преданностью не позволяла отчаянию и внутреннему опустошению окончательно испепелить моё сознание.
         Постепенно заполнила образовавшийся вакуум, заменив собой моих нерождённых малышей.

         Она стала для меня дочкой — той самой, о которой я когда-то мечтала, отвечая всей своей душой на мои невостребованные материнские чувства. Это была глубокая привязанность, та мeра доверия и любви, которая не нуждается в определениях.

        

Моя малышка была удивительно умной девочкой: быстро училась, с азартом и вниманием осваивая всё новое, была аккуратной, нежной, послушной и бесконечно любящей.

         Считается, что фоксы, как охотничья порода, ведут себя независимо, самонадеянно, не любят кошек, неохотно идут на контакт с окружающими, бывают непредсказуемыми и даже агрессивными.

         Но Анютка была совсем другой. Она излучала столько тепла, что маленькие дети при встрече с нами тянули к ней ручки, хотели её обнять, а она с радостью принимала эти объятия, облизывая крошечные пальчики. Удивительно, но даже кошки не убегали от неё — наоборот, без страха подходили, обнюхивались и тёрлись о неё мордочками.

         Мы были по-настоящему неразлучны. В радости и в печали мы всегда были вместе — дома и на работе, в поездках и командировках, в гостях и даже на деловых встречах.

         Даже когда она серьёзно болела, ветеринары предпочитали проводить госпитализацию на дому, потому что видели: в клетке клиники её состояние только ухудшалось. Дома она спокойно переносила капельницы, после операций обрабатывали раны, снимали швы, делали все необходимые процедуры — без защитных воротников и комбинезонов.

         Полное взаимопонимание и доверие…

         За все тринадцать лет и три дня жизни моей крошки Анечки мы расставались лишь на несколько дней, которые казались мне целой вечностью.

 

Но были и другие испытания.

 

         Анечка, как и все живые существа, болела. Иногда — действительно серьёзно. А порой эта «серьёзность» оказывалась ошибкой диагноза или поспешным прогнозом.

 

         Бывали моменты, когда врачи осторожно разводили руками, говорили о хроническом течении болезни, о сложностях лечения, о неблагоприятных перспективах. Но мы никогда не сдавались без боя.

         И каждый раз нам удавалось выстоять. Победить.
Но главным бойцом всегда была она.

 

         Когда мы сталкивались с проблемой и стандартные протоколы лечения не срабатывали, я обращалась за советом и помощью в разные клиники, искала мнения не только здесь, но и в других странах — через знакомых, через врачей, через любые возможные контакты. Иногда собирались настоящие телефонные консилиумы.

         Как правило, индивидуально подобранные схемы лечения шли вразрез с обязательными протоколами.

         Проходило время — и именно те, кто ещё вчера сомневался, удивлялись тому, как состояние выравнивалось и то, что казалось почти безнадёжным, теряло силу.

         Болезни, которым прочили долгую и тяжёлую историю, сдавали позиции — полностью или надолго отступали.

 

         Анечка всегда была удивительно терпеливым пациентом. Она позволяла лечить себя так, словно понимала всё до последней детали. Я разговаривала с ней как с ребёнком — объясняла, что и зачем мы делаем, почему это необходимо, как это поможет. И она принимала это с доверием. Без страха. Без агрессии.

         Ветеринары не раз удивлялись: она никогда не кусалась — даже тогда, когда было больно.

Спокойно переносила уколы, обработки, процедуры.

Только смотрела в глаза — внимательно, по-взрослому, будто соглашаясь терпеть, потому что знала: это ей во благо.

         Когда её что-то беспокоило или болело, она всегда находила меня, чтобы "пожаловаться" - попросить ей помочь. 

Подходила, давала мне об этом знать взглядом, движением, мимикой, условленными между нами понятными нам двоим жестами. И я почти всегда понимала, что именно происходит, что именно не так.

         Даже ежедневная чистка зубов — обязательная, почти «детская» процедура — была для неё естественной. Как для ребёнка, которому объяснили: это нужно для здоровья.

 

        

         А потом однажды на той самой зубной щётке появилась кровь.

         Сначала я подумала, что случайно задела щёчку. Очень хотелось верить, что это пустяк. Но при осмотре стало ясно: это не просто царапина. Во рту на щеке было образование. Тогда ещё небольшое.

         Ветеринар назначил антибиотик и сказал наблюдать.

         Но оно не исчезало. Оно росло. Слишком быстро. Становилось плотнее, пористее, тревожнее.

 

Нужно было срочно делать биопсию.
         Здесь такие процедуры проводят исключительно под общим наркозом — по протоколу.

         Было страшно.

         В тринадцать лет (по человеческим меркам — девяносто один год) риск операции под общим наркозом был неизмеримо высок, как и возможные последствия. Но оставить это без вмешательства было нельзя.

 

И я всё же решилась.
 

После операции пришлось ждать результат.

Почти месяц.

Этот месяц был бесконечным.

 

А потом пришёл ответ.

Две страницы сухого медицинского текста.

Безжалостные формулировки, в которых каждое слово звучало как приговор.

 

         Я держала эти листы, и строки расплывались перед глазами — будто это были не буквы родного языка, а чужие, непонятные знаки. Я перечитывала снова и снова, пытаясь убедить себя, что неправильно понимаю смысл.

Плоскоклеточный рак.
Агрессивная форма.

         Из заключения следовало, что хирург удалил саму опухоль, но недостаточно иссёк ткани вокруг — раковые клетки могли оставаться. Это означало риск метастазов. Риск того, что болезнь уже пошла дальше.

         В тот момент внутри всё оборвалось - словно что-то тяжёлое, огромное, неумолимое рухнуло с высоты и раздавило всё разом.
Воздух исчез.
Мир сжался до одного страшного слова — «рак».

 

         Я больше не видела ни страниц, ни текста.
         Существовал только один факт: это мой ребёнок. Моя дочка.
         И « это » никак не может, не имеет права ассоциироваться с ней.

 

Было совершенно непонятно, что делать, куда бежать.

Кому звонить первым?
Хирургу — спросить, почему не иссекли больше?
Лечащему врачу — требовать немедленных объяснений?
Или искать онколога?
В какую клинику?
В какой стране?
Где найти того, кто знает больше?
Кто не скажет «возраст» и «прогноз», а скажет — «есть шанс»?

 

Мысли метались лихорадочно, не выстраиваясь в порядок.
Ассоциации. Онкологические центры.
Иммунотерапия — я слышала, что она существует.
Где? Кто делает? Для животных? Есть ли исследования?
Сколько времени у нас есть?
Есть ли оно вообще?

 

В голове вспыхивали обрывки уже пережитых таких же страшных историй.

Сначала дедушка.
Потом папа.
Затем бабушка.
А после — мама.

 

Их лечение. Их боль. Их очереди. Их надежды.
Что тогда делали? К кому обращались?
Какие слова произносили врачи?
Что срабатывало? Что упускали?

 

Я пыталась вытащить из памяти хоть что-то полезное —
как будто среди хаоса можно было найти инструкцию по спасению.

Нужно было действовать. Немедленно.
Но в каком направлении?

Каждая минута казалась потерянной.
Каждая мысль — недостаточной.
Каждое промедление — потенциально роковым.

 

Это был суррогат ужаса, бессилия и безысходности.

Это была паника матери, которая понимает:
если сейчас же, немедленно  не сделать правильный шаг —
потом может быть поздно.

 

         Я держала в руках злосчастные анализы и думала только об одном: как сделать так, чтобы изменить это приговор?

Как  спасти моего ребёнка?

Mоё Cолнышко, мою Анечку.
Мою дочку.

 

         Нам предложили химиотерапию и радиотерапию.

Но честно предупредили: в её возрасте это может оказаться не только мучительным, но и смертельно тяжёлым.

Она могла не выдержать лечения. Не от рака — от самой терапии.

         Я не имела права обрекать её на страдания ради призрачного процента, ради статистики.

 

         И продолжала искать другой путь, иное решение.

Обзванивала, писала, спрашивала, консультировалась, цеплялась за любую возможность. И, в конечном итоге, его нашлa. Решением стала иммунотерапия - феноменальный новаторский способ лечения рака, который, к сожалению, лишь недавно начал применяться в ветеринарии здесь.

Я знала, что подобную терапию проводят всего в нескольких крупных клиниках, находящихся за сотни километров от нашего дома. Казалось, это почти недосягаемо.

Но сдаваться было никак нельзя.

         Oбойдя и обзвонив практически всех, кого только могла, я нашла одного врача, который работал с этим методом. Одного — но этого оказалось достаточно, чтобы у нас появился шанс.

        

         Практически через неделю после получения результата биопсии мы начали интенсивный курс.

        

         И произошло то, что иначе как чудом назвать трудно.

Анечка расцвела.

         Через несколько недель в её глазах снова появился тот самый живой, игривый огонёк. Шерсть стала гуще. Швы аккуратно затянулись, на щёчке не осталось неровностей. Она поправилась, окрепла, хорошо ела.

         Снова бегала за мячиком. Снова приносила игрушки — одну за другой, на выбор, словно говорила:
«Мама, давай играть. Давай жить».

 

Казалось, её организм сам включился в борьбу и упрямо заявил:— Мы ещё всем покажем.
— Мы победим даже эту чёртову болезнь.

— Мы ещё поживём.
— И не на один год.

 

Даже врачи говорили:
— Похоже, что нам удалось. Опухоль не возвращается, рак отступил.

 

         Но я не остановилась на этом.

         Ещё до завершения первого курса я собрала всю доступную информацию, статистику, контакты, исследования. Понимала: нужно закрепить результат. Получила подтверждение врача, что повторный курс действительно может усилить эффект и не дать болезни ни единого шанса.

 

         Мы готовились продолжить терапию.

Для этого мне пришлось связаться с институтом в Канаде, где производили необходимые реактивы: лабораторию, с которой мы работали здесь, выкупили новые владельцы, и иммунотерапия для животных оказалась для них «нерентабельной». Я писала напрямую в Канаду, просила рассмотреть возможность отправить препараты напрямую, чтобы я могла передать их врачу, что позволило бы нам продолжить лечение без задержки.

Мы держались, продолжали бороться и ждали…

До последнего.

 

Сейчас я даже не знаю, пришёл ли тогда окончательный, подтверждающий  ответ или нет.

Потому что потом её не стало.

И всё перестало иметь значение.

 

Мы держались, продолжали бороться и ждали…

До последнего.

 

Заключительный укол пройденного первого курса лечения, oказался не крайним, a последним.

Он был сделан за четыре дня до той страшной ночи.

Когда врачи сказали, что болезнь отступила, я позволила себе поверить.
Поверила по-настоящему.

И именно поэтому всё произошедшее потом стало таким невыносимым.
Таким внезапным.
Таким жестоким.

Иногда мне кажется, что я могла сделать больше. Дать ещё больше тепла. Ещё внимательнее вслушиваться в каждый вдох. Ещё пристальнее следить за каждым движением. Заметить приближение беды раньше.

Мы уже строили планы.
Рассчитывали на время — много времени.
Я думала, что мы можем позволить себе просто жить.

И я поверила.

         Мы снова жили как прежде.

Каждый день казался подарком — светлым, спокойным, наполненным привычными радостями. Анечка дышала свободно, с аппетитом ела, у неё отросла шерсть, она окрепла, поправилась, снова бегала за мячиком и по вечерам, как всегда, приносила свои игрушки одну за другой, приглашая меня играть. В её глазах снова зажглись те самые искорки — радость, доверие, счастье быть рядом.

         Врачи говорили, что поводов для тревоги нет. Опухоль не возвращалась. Лечение шло успешно. Нам обещали время — минимум четырнадцать месяцев, а возможно и больше. При необходимости — повторный курс иммунотерапии.

И я позволила себе поверить.

Верила анализам.

Верила тому, что видела каждый день.

Она жила.

И она была счастлива.

И всё это — лечение, ожидание, вера, бесконечные решения, принятые из любви, — стало дорогой к острову, который я для себя назвала иначе, чем принято.

Это не был остров смерти.
Я назвала его островом тишины.

Тогда он представлялся далёким, словно скрытым в тумане ещё не прожитых нами лет.

Я была уверена, что нам удалось отойти от него на безопасное расстояние, что впереди ещё много времени — чтобы наполнять эту тишину звонким лаем, играми, смехом, радостным топотом лап и счастьем быть рядом. Мы шли вперёд, уверенные, что буря позади, что перед нами только свет и время.

         А потом всё изменилось слишком быстро.

Так быстро, что разум не успел понять, что происходит, а сердце — согласиться.

         Tишина вдруг стала тревожной, воздух — тяжёлым, а каждый вдох начал даваться с усилием... В темноте. Без предупреждения.

Остров? Нет.

Я убеждала себя, что это лишь тень, лишь мираж на горизонте.

Но нет.

Это были рифы острова смерти —
где не было спасительной бухты,
не было тихой гавани,
не было возможности обойти стороной.

         Я почувствовала это не умом — всем существом. Так чувствует мать, когда с её ребёнком что-то не так, даже если внешне всё ещё кажется привычным.

         Сначала это были едва уловимые признаки — такие незначительные, что их легко было списать на усталость, возраст, случайность. Я цеплялась за привычную реальность, за надежду, за обещания, за те счастливые дни, которые мы проживали совсем недавно. Мне отчаянно хотелось верить, что это лишь призрак ночи. Что рассвет уже близко.

         Он тянул к себе леденящим душу течением в пучину — к той грани, за которой перестают работать знания, опыт и даже любовь, какой бы безграничной она ни была.

Я ещё надеялась. До последнего.

         В ту ночь, в скорой помощи, врачи позволили мне быть рядом с Анечкой, пока они пытались ей помочь. Её маленькое сердечко не выдерживало, отёк лёгких развивался стремительно. Они делали всё возможное, но тело уже не отвечало.

         Я осторожно прикасалась и поглаживала её спинку, лапочки, головочку. Говорила с ней тем языком, который она знала лучше любых слов — дыханием, теплом, запахом, прикосновениями. Я дышала ей в ушко, как мы делали дома, успокаивала, уговаривала, просила держаться. Я не позволяла ей быть одной в месте, где даже воздух перестаёт слушаться.

Когда врачи сказали, что спасти её невозможно, что дальше будет только мучение, передо мной встал самый страшный выбор в моей жизни. Выбор, к которому невозможно быть готовой. Выбор, от которого немеет всё внутри и разрывается сердце. Выбор, от которого крошится и глохнет разум.

Я отказывалась верить.
Отрицала.
Сопротивлялась.
До последнего.

Я умоляла врачей искать другой выход, сделать хоть что-нибудь, попробовать ещё раз, ещё что-то — спасти. Помочь.

Всё было в их руках.
А я могла только быть рядом.

С любовью.
С болью.
С отчаянной надеждой.

Я гладила её, целовала, держала её лапочки в своих руках, шептала ласковые слова — не прощания, нет.
Я просила её держаться.
Откликнуться.
Не уходить.
Остаться.
Позволить им помочь ей.

Я дышала ей в нежные ушки — как будто могла своим дыханием научить её снова дышать, заставить лёгкие вновь работать самостоятельно.

От страха потерять моё Солнышко я неистово кричала внутри себя, чтобы не пугать и без того страдавшее дитя.

До последнего вздоха.
До последнего удара её маленького сердечка.

А потом — уже наяву — я вопила…
Нет.
Я выла — как смертельно раненый зверь: истошно, беспомощно.

Наверное, из-за страданий и боли она уже не могла меня услышать…
 

И всё же ушла.

Навсегда оставаясь моей доченькой.
Частью моей души.
Моей жизни.
Нашей с ней вечности.

        

         В ту страшную ночь время перестало быть линейным.

И я бесконечно благодарна человеку, который по воле судьбы оказался рядом в ту страшную ночь. Одна я не справилась бы — ни там, ни потом, ни с тем, что пришлось пережить после. И тем более — с тем, что оказалось необходимым сделать ради спасения, ради будущего, ради возможного возвращения моей доченьки.

         Время, как будто рассыпалось на обрывки — крики, тишину, темноту, холод и пустоту, в которой больше не было дыхания моей доченьки.

Я не могла.

Не хотела.

Не умела расстаться.

 

         Мне хотелось как можно дольше оставаться с ней рядом. Всё происходящее казалось нереальным, страшным сном, из которого достаточно просто проснуться.

         Стоя на коленях у диванчика, рядом с её маленьким тельцем, я надрывно, безутешно рыдала. Потом кричала — уже не помня себя от ужаса и горя утраты.

         В каком-то болезненном, почти горячечном бреду я была уверена, что обязана её вернуть.
Что смогу её реанимировать.

Я пыталась делать искусственное дыхание, массаж сердца.

Мне  казалось, что её ещё можно вытащить из этой опустошающей, оглушающей тишины.
Что вот-вот она глубоко вздохнёт, откроет глаза и проснётся.

Что это ещё не конец.

Не может быть концом.

Но ничего не происходило.
Ничего не менялось.

Её глазки оставались закрытыми.
Тельце — неподвижным.
Тишина — глухой и окончательной.

Я это видела.
Как будто понимала —
и одновременно не могла принять.

«Сейчас. Вот сейчас.
Сейчас всё изменится…»

Наверное, на какое-то время я потерялась не только во времени — я теряла рассудок.

         Дальше помню лишь обрывками. Помню,  Bas du formulaireчто рядом ещё была моя близкая подруга — почти сестра. Она говорила со мной, держала, уговаривала, иногда даже ругала, тщетно пытаясь вернуть меня в реальность и помочь пережить то, что пережить было невозможно.

Но реальность была невыносима.

Мир без Анечки распался, потерял форму и смысл.

Потом пришёл момент прощания..

         В тумане горя я услышала совет друга — состричь и оставить немного шерсточки.

«На память», — подумала я тогда.

         Моё солнышко лежало в аккуратно сделанном гробике, в её любимом белом шерстяном одеяле, с любимой подушечкой и игрушкой, с которой она ещё несколько часов назад весело играла, не подозревая, что рядом уже бродит та, с косой…

Я положила к Анечке все её игрушки, все её вещи, даже паспорт.

         В тот момент я верила,, что ей это понадобится — где-то там, в другом, параллельном, квантовом мире… если он существует.

Но когда могилка была засыпана, сознание рухнуло.

Это был конец.

Окончательный.

Физический.

Мне казалось, что я сама оказалась там, рядом с ней, под землёй — я чувствовала настоящую, почти невыносимую физическую боль.

         День прошёл в угаре страха, ужаса и безысходности.

Ночь стала ещё тяжелее.

         Мозг судорожно искал выход из этого лабиринта смерти. Я вспоминала всё, что когда-то читала, слышала, знала — даже то, что раньше казалось чистой фантастикой. Клонирование. Сохранение клеток. Криоконсервация. Раньше это было для меня чем-то далёким, нереальным, недостижимым — особенно в той стране, где мы жили, где об этом почти никто не знает и где помощь оказалась невозможной.

И всё же мысль упрямо возвращалась к тому маленькому пакетику с шерсточкой, который я успела оставить перед самым захоронением.

Я узнала, что одной лишь срезанной шерсти недостаточно. Таких технологий ещё нет. Меня накрыла паника. Эта соломинка не могла нас спасти. Моей доченьки больше не было. Она была похоронена.

 

Друзья говорили, что мне нужно успокоиться, поспать.

Меня почти заставили принять успокоительное, потом снотворное… потом ещё.

Но каждый раз, как только я закрывала глаза, я видела взгляд моей доченьки.

Тот самый взгляд — полный надежды.

С которым она смотрела на меня всего несколько часов назад.

С которым она просила о помощи.

А я не смогла.

Мне казалось, что я предала её доверие.

Я ненавидела себя за то, что похоронила вместе с ней всё, что ей принадлежало.

Тогда мне казалось, что это правильно. Что это нужно ей — там, в другом мире.

Я ошиблась.

Боль была физической. Я остро почувствовала, что похоронила не просто вещи — я похоронила память. Мне невыносимо хотелось снова увидеть, прикоснуться к тем предметам, которых касалась моя доченька.

К её вещам.

К её миру.

Я вслух задавала вопросы, не замечая этого:

Как это исправить?

Имею ли я право тревожить могилу ради собственного душевного спасения?

И вдруг услышала твёрдый голос:

— Не проси. Я этого делать не буду.

Потом снова была чернота. Много черноты.

И полная безысходность.

         А затем — вспышка.

Я не помню, как именно, кому и куда я писала, отправляя запросы повсюду, куда подсказывал интернет — вслепую, на ощупь, будто в темноте.

И вдруг, с наступлением рассвета, в этом мраке появился тонкий, почти невесомый луч надежды. Он пришёл в сообщении.

Это было сообщение от КриоРус.

Я боялась открыть его. Боялась прочитать подтверждение своих страхов: что всё действительно поздно, что это конец, что ничего уже нельзя исправить.

Руки дрожали, сердце словно заледенело.

Я смотрела на экран и не решалась нажать.

За спиной прозвучал вопрос:

— Что случилось? Что ты там читаешь?

Этот голос вывел меня из ступора.

Я заставила себя открыть сообщение.

Я читала дрожащим голосом:

«Если, к несчастью, ваш питомец погиб, и вы хотите сохранить клетки для дальнейшего клонирования, срочно оберните питомца или оставшиеся ткани во влажное, слегка отжатое полотенце и поместите в холод при температуре от 0 до +4 °C.

Это крайне важно для возможности забора качественного материала…»

В голове билось одно:

Всё пропало?

Поздно?

Что делать?!

И как позвонить, если между странами нет прямой связи?

Сердце колотилось, мысли метались и никак не хотели выстраиваться хотя бы в хоть сколько-нибудь логичный ряд.

И вдруг я снова вспомнила, как учила меня мама:
«Из любой ситуации, доченька, есть выход. Главное — не отчаиваться, не опускать руки, не останавливаться, искать. И ты обязательно его найдёшь».

И именно в этот момент пришло ещё одно сообщение.
Снова от КриоРус.
От меня нужна была информация — уточнения о том, что произошло.

Глаза застилал туман слёз, буквы на клавиатуре расплывались. Я пыталась позвонить — сбой. Снова сбой. Связи не было.

Чтобы написать сообщение, мне нужно было во что бы то ни стало взять себя в руки. Я с яростью ругала себя вслух:

«Да перестань же ты реветь, возьми себя в руки. Сейчас не ты в приоритете — Анечка. Твоё сокровище, которое всего несколько часов назад ты не смогла уберечь… не спасла от смерти.
Возможно, именно сейчас жизнь даёт тебе тот самый, единственный шанс — попробовать изменить то, что казалось уже окончательно непоправимым».

Кое-как собрав себя, я… написала.

 

Ответ был честным и страшным:

«Клонирование по срезанной шерсти без фолликулов невозможно.»

Мне показалось, что это конец.

Но следующее сообщение изменило всё:

«В вашей ситуации срочная эксгумация — единственный оставшийся способ получить материал, пригодный для последующего клонирования.

Мы направим вам инструкции. Пока ещё могут сохраняться живые клетки. Сейчас с вами свяжется специалист».

Душа холодела.

Не от слова «эксгумация».

А от слов «забор тканей».

Ведь она только что прошла через адские страдания, муки и… смерть.

Как я могу снова причинить боль моей доченьке?

Мне было невыносимо больно даже представить, как я могу подвергнуть её тельце этому. Мне было бесконечно её жаль.

И тут я оборвала себя на мысли. Куда уже больнее?

Что может быть страшнее того, что она пережила всего несколько часов назад — задыхаясь, умирая у меня на руках? Хуже того момента, когда я плакала, кричала, сходила с ума — и всё равно не смогла её спасти?

Я поняла: я обязана это сделать.

Не потому, что не страшно, а потому, что страшнее уже не будет.

Я должна была доказать моей доченьке, что её мама способна хоть на что-то большее, чем рыдать над её могилой.

Сделать всё возможное.

 

Сквозь этот хаотичный поток мыслей и самоубеждений вдруг прозвучал вопрос:

— Что там у тебя?

Я вслух прочитала переписку.

Ответ был короткий:

— Тебе перезвонили? Нет? Тогда звони ты.

Значит, я не одна.

Гудки.

Нет ответа.

Ошибка?

Неверный номер?

Проблемы со связью?

Силуэт эфемерной надежды поплыл...

И вдруг — СМС..

«Это Светлана из КриоРус. Вы получаете мои сообщения? Сейчас пришлю инструкцию… Получили?»

         Дальше пришли чёткие, ясные, подробные инструкции, из которых становилось понятно: счёт идёт на часы, действовать нужно незамедлительно.
         В первую очередь требовалось собрать всё необходимое по списку — для проведения биопсии и сохранения материала.
         В нём не было ничего необычного или пугающего — казалось, что всё перечисленное можно просто зайти и купить в обычной аптеке.

         Реальность оказалась совсем иной.

Я звонила в одну аптеку, затем в другую, третью, четвёртую.
Где-то нужных позиций не было в наличии, где-то о них никогда не слышали, а чаще всего спокойно объясняли, что подобные материалы не предназначены для свободной продажи и доступны только в профессиональной среде. В аптеках этим не торгуют.

Приходилось собирать всё по крупицам.

То, что невозможно было купить в аптеке, нужно было искать в других местах.

         Я понимала: без помощи ветеринара не обойтись. И уже oдна только эта мысль заставляла меня содрогаться — я не знала, хватит ли сил сделать этот шаг.

         Как прийти самой туда,  где всего три дня назад мы с доченькой были вместе — на последнем уколе иммунотерапии. Где тогда нам сказали, что всё идёт прекрасно, что болезнь отступила и впереди у нас долгие - долгие спокойные месяцы счастливой и здоровой жизни.

         Я всё же позвонила. Слова давались с трудом.
Я смогла выговорить только одно:
— Моей Анечки больше нет.

         Мне была нужна его помощь — помощь специалиста. Я не знала, имею ли право говорить по телефону о том, с чем собираюсь к нему обратиться, и решилась лишь спросить, могу ли приехать.

Он ответил коротко:
— Приезжайте. Посмотрим.

         Выслушивая мой рассказ, он смотрел на меня так, будто перед ним была женщина, потерявшая рассудок от горя. Он очень хорошо знал наши с Анечкой отношения. В клинике это знали все. Он сам не раз говорил, что в его практике редко встречается такая связь — когда к собаке относятся не как к питомцу, а как к родному существу, как к ребёнку.

Наверное, именно поэтому он был уверен, что я просто не выдержала утраты, что рассудок помутился, и я хватаюсь за какие-то мифические способы вернуть Анечку к жизни.

По его вопросам и по тому, как он реагировал, я поняла: он считает, что я начиталась в интернете глупостей, что, возможно, сама что-то себе придумала, «дорисовала», и теперь прошу помощи для того, чтобы сделать с телом моего любимого ребёнка нечто пугающее и, с его точки зрения, совершенно бессмысленное.

         Я пыталась объяснить. Сказать, что это не просто информация из сети. Что всё, о чём я говорю, — не бред. Что криоконсервация существует. Что это реальный путь, реальная возможность сохранить шанс — в том числе и на клонирование, на воссоздание Анечки по её ДНК.
Что у меня есть официальный протокол.
Что я нахожусь на связи с реально существующими специалистами — учёными и профессионалами компании «КриоРус».
Что сейчас нужно только одно: сделать всё правильно, вовремя и максимально профессионально.

         Он слушал, но казалось, не слышал. Всё так же смотрел на меня с недоверием.

Тогда я спросила, как могу доказать, что говорю серьёзно. Может ли его убедить официальный протокол, присланный по электронной почте в реальном времени — напрямую от специалистов КриоРус.

Он пожал плечами:
— Ну хорошо, давайте посмотрим.

         Я позвонила Светлане. Она ответила практически мгновенно. Письмо с протоколом пришло без задержки. Я показала документ ветеринару и с замиранием сердца ждала, пока он его прочитает.

         Вместо этого он начал задавать другие вопросы: во сколько я звонила в клинику накануне, в какой момент пропала связь, оставляла ли я сообщение. Пояснял, что у них новая система, что она могла дать сбой.

         Я удивлённо смотрела на него, слушала и пыталась понять, какое значение имеют эти вопросы и как они могут помочь. Драгоценное время уходило, но я терпеливо, с надеждой, ждала конкретного ответа.

         И вдруг, он остановился и честно сказал, что подобный протокол не предусмотрен в их практике, что он не знает, не уверен, имеет ли право и возможность помочь.

Я только с пониманием кивнула.

Но ножницы и пинцет, так необходимые нам, он всё же дал.       

         Стерильные маленькие баночки оказались почти мифом — «редким профессиональным материалом». О котором вроде бы все что-то слышали, но никто не знал, где его можно найти, у кого он может быть в наличии и кто согласится взять на себя риск поступить «не по протоколу» — отдать или продать их.

         Была пятница, после обеда. Времени на поиски почти не оставалось.
Единственным местом, куда ещё можно было обратиться за помощью, были клинико-диагностические лаборатории.

Пришлось объехать несколько.

         И снова — те же взгляды: непонимание, растерянность, отказ.
Когда я объясняла, что именно мне нужно, отвечали одно и то же: всё находится под строгим учётом, ничего выдать не могут. Почему — я так и не узнала.

         А потом в одной из лабораторий нас приняли всерьёз.
Без лишних вопросов. Без оценивающих взглядов. И дали не одну, не две, не три баночки — дали ровно столько, сколько требовалось по списку, и даже больше.

         Я безмерно благодарна этому человеку, который просто пошёл навстречу.

         И— самое главное — всё это время Светлана была постоянно на связи. Она поддерживала. Не давала остановиться. Говорила спокойно, уверенно, без давления, не оставляя места страху и сомнениям. Её присутствие — даже на расстоянии тысяч километров — было реальным и жизненно необходимым.

         Это былo так необходимо и важно особенно в те моменты, когда возвращался парализующий страх снова причинить боль моей доченьке, готовый лишить решимости там, где промедление могло стоить слишком дорого.

         Благодаря ей речь шла уже не о боли, а о шансе — о нашем с Анечкой будущем, которое зависело от того, будет ли всё сделано правильно.

Точно.
Без ошибок.

Дальше предстояло сделать то, к чему невозможно подготовиться заранее.
Шаг, от которого сжимается сердце, отказывается разум и на который решаются лишь в самой крайней необходимости.

Нужно было решиться потревожить её последний покой.

 

Я начала с осторожностью и недоверием к самой себе,
снимая слой за слоем плотную, тяжёлую массу.

Постепенно мои движения становились всё быстрее — не от смелости и не от решимости, а лишь от единственного, внезапно нахлынувшего желания поскорее освободить мою доченьку из этой страшной западни.

Мне казалось, что я постепенно убираю тяжесть, лежащую над ней, снимаю груз, который давит и мешает ей дышать.

         И вот передо мной — её маленькая домовина. Пока я осторожно открываю крышку этой проклятой ловушки, мой воспалённый разум. Но нет. Реальность была жестокой.

         Она по-прежнему оставалась бездыханной.

Если бы не этот жестокий факт, можно было бы подумать, что она просто спит — в своём мягком, белом одеяльце, таком же нежном, как она сама, со своей любимой игрушкой под лапкой.

         И только залитый кровью пледик заставлял содрогнуться от осознания: всё это тогда было в её лёгких. И именно это её убило.

         Меня накрывала волна ужаса от одной лишь мысли о том, как она страдала, как ей было больно, как тяжело ей давался каждый вдох. Боже, как же она тогда страдала — это должно было быть невыносимо. Сердце сжималось от безысходной тоски и отчаяния.

         Её тельце всё ещё пахло ею — так же, как и раньше.
Этот запах был живым, узнаваемым, настоящим. И от него невольно мелькнула мысль, от которой перехватило дыхание.

         Я поймала себя на том, что думаю: возможно, это был знак — то, что её похоронили сразу и глубоко, не оставив дома ещё на сутки или двое для прощаний и слёз. Глубоко под землёй тельце оказалось защищено, и потому шансов оставалось гораздо больше.

         Если ткани ещё не были затронуты разложением, если сохранялся этот живой, естественный запах, значит, было больше — кратно больше — шансов, что ДНК могла уцелеть.
Этот запах словно свидетельствовал об этом не словами, а самой своей природой.

В тот момент возможность снова увидеть моё солнышко перестала казаться чем-то призрачным. Она всё ещё была далёкой, хрупкой, но уже не иллюзорной — более реальной, чем мгновение назад.

И именно тогда мелькнула мысль, за которую можно было ухватиться, как за соломинку.
Желание оказаться там, под землёй, рядом с Анечкой вдруг потеряло смысл. Я была здесь. И именно здесь должна была продолжать бороться за неё.

У меня снова появился смысл.
Мне нужно было сделать всё возможное, чтобы мы встретились.

Теперь главным было одно —
успеть наверстать утраченное время.

Не вернуть его — это было невозможно.
Не отмотать назад те часы, когда я металась между болью и паникой.
Не стереть ни одной секунды, в которой мир уже треснул и рассыпался.

А именно наверстать.
Собрать себя.
Сжать волю в точку.
И двигаться быстрее времени —
пока оно ещё соглашалось идти рядом,
а не против нас.

Каждая минута теперь имела реальный вес.
Не абстрактный —
почти физический.
Она ощущалась в пальцах, в дыхании, в стуке сердца.

Нужно было не просто ждать.
Нужно было действовать —
точно, холодно, безошибочно.

Потому что где-то внутри этих крошечных сосудов
в холоде и тишине
ещё держался шанс.

И я больше не имела права
терять ни секунды.

Но пройти этот путь в одиночку было невозможно.
         И особенно тогда, в самом начале, я бы не справилась без поддержки Светланы и без человека, который согласился мне помочь в этой страшной импровизированной операционной.

То, что предстояло сделать, было для меня невыносимо не физически, а нравственно.
Я понимала: за этими необходимыми действиями стоит единственный смысл — сохранить шанс для будущего моей Анечки.
Но даже в этот момент я не могла и не посмела превратить её в объект процедуры, в безымянное тело.
Прежде чем продолжить, я бережно и очень осторожно умыла её, убрала кровь, привела в порядок.
Я хотела, чтобы она осталась такой, какой была всегда, — чистенькой, ухоженной, и чтобы последнее прикосновение к моей доченьке не было лишено любви и достоинства.    

Потом мы оба попросили у Анечки прощения.
И шаг за шагом, методично, осторожно,
делали всё именно так, как было сказано.

Мы понимали: любая, даже самая малая неточность могла лишить всё происходящее смысла — сделать восстановление ДНК невозможным и тем самым отнять у происходящего всякое нравственное оправдание.

И потому Светлана непрерывно оставалась на связи.

Когда возникали хоть малейшие сомнения, я знала, что могу обратиться к ней — и она ответит сразу.
Спокойно. Ясно. По существу.

Её непрерывное присутствие не позволяло растеряться. И благодаря этому каждое действие выполнялось точно и чётко — именно так, как было нужно, с полным пониманием «зачем» и «почему».
Без импровизаций.
Без отклонений.

И мне всем сердцем хочется верить: этого будет достаточно, чтобы только что родившаяся надежда не растворилась во мраке чёрной вечности.

Что всё сделанное не исчезнет в неизвестности,
а станет прочной основой для продолжения начатого пути —
к моему любимому мохнатому Солнышку.

Потому что другой, теоретически возможный путь, о котором говорила Светлана, к сожалению, реализовать не удалось.
Речь шла о сохранении тельца в целости — в специальной холодильной камере при строго заданной температуре.

Но на практике этот вариант оказался недоступным:
всё, что удавалось найти, было невозможно приобрести.

А потом снова пришла боль.
Осознание.
Разрыв.
Ужас расставания.

Мрак.
Провалы.
Сердце и разум — на пределе.

Хотелось уйти вместе с Анечкой.
Туда, под землю.
Не оставлять её одну — в темноте, под тяжестью земли над её маленьким гробиком.

Единственным утешением было то, что я смогла ещё раз увидеть моё солнышко. Умыть её личико от крови,
 положить под лапочку её любимую — чистую — игрушку.

В этот раз у неё было всё необходимое, чтобы её тельцу было спокойно, насколько это вообще возможно сказать.

 

Я бережно собрала всё, что принадлежало Анечке — буквально всё, до самых мелочей.

Не « на память» и не для того, чтобы помнить её: она и так была и остаётся неотделимой частью меня.

Я думала о другом.
О том, что однажды, когда она снова появится здесь — благодаря КриоРус, — маленькой, в новом, здоровом теле, эти вещи могут стать для неё опорой.

Возможно — как якоря памяти.
Как то, что поможет ей снова почувствовать себя собой — так же, как человеку после амнезии знакомые предметы помогают восстановить связь с собственной историей.

Я не знаю, насколько это реально.
Я не знаю, хранит ли ДНК не только физический код, но и нечто большее — память, отклик, глубинную связь.
Учёные до сих пор исследуют границы её возможностей и не берутся утверждать, где они заканчиваются.

Но я верю в другое.

         Верю, что благодаря криобиологам, криофизикам и генетикам КриоРус — людям, работающим с клеточными технологиями, способными сохранить и однажды вернуть жизнь, — у Анечки будет шанс самой доказать, возможно это или нет, И когда она снова появится здесь — маленькой, в новом, здоровом теле, — тогда уже она ответит на все вопросы лучше любых теорий.

         Теперь предстояло решить, казалось бы, невозможное.

Нужно было организовать экстренную доставку нашего бесценного груза за тысячи километров отсюда — в КриоРус.

         Я обзванивала ассоциации, организации, транспортные компании — всех, у кого, как мне казалось, ещё могла существовать хоть какая-то возможность помочь.

         Но все двери, в которые я стучалась с просьбами и мольбами о помощи, оказывались наглухо заперты.

Никакие доводы не действовали.
Никакие просьбы не трогали.
Никакие уговоры не находили отклика.

Наше горе оставалось чужим.

Невидимым.

Ненужным.

Ответ звучал как приговор: прямого сообщения нет, доставка невозможна. Такая логистика просто не предусмотрена.

         Европа оказалась закрыта под семью замками …

 

Время работало против нас.

Срок был ясен и жёстко ограничен: не более трёх суток — от этого момента до прибытия в точку назначения.

Любое промедление грозило непоправимыми последствиями, поскольку длительная задержка могла привести к необратимой утрате жизнеспособности клеток и тем самым поставить под удар саму возможность восстановления ДНК,
лишив смысла всё, что уже было сделано, и сделав заветную цель недостижимой.

Счёт шёл не на дни — на часы.

Начался обратный отсчёт.

 

И в этом сжимающемся, почти безвоздушном пространстве я была не одна.

Светлана была рядом — спокойно, надёжно, не позволяя остановиться там, где остановка означала бы поражение.

Валерия Викторовна — генеральный директор КриоРус лично отозвалась на наш крик о помощи. Не формально. Не через секретарей. Не отпиской.

Мы искали выход вместе — из ситуации, которая казалась абсолютно тупиковой, из той самой безвыходности, где каждая минута имела значение и надежда держалась буквально на тоненькой, почти незаметной ниточке.

В голове — словно набат.
Но не ритм — а хаос.

Обрывками: выход… нужен выход… надёжный… без права на ошибку… как можно быстрее… во что бы то ни стало…

Иначе — тупик.
Конец. Конец всему...

 

Звонок.
Светлана:

— Вы сможете добраться в Швейцарию?

Других вариантов не было.

Время работало против нас.

Не просто не помогало — оно давило, подгоняло, отнимало последние шансы.

Нужно было понять, как туда добраться. На чём ехать. За какие деньги.

И главное - надо было во чтобы то ни стало успеть

 

И всё это нужно было решить немедленно.

Без подготовки.

Без запаса времени.

 

В первую очередь нужно было собрать всё необходимое, чтобы довезти образцы тканей  моей доченьки в сохранности, в условиях постоянного холода.

Сначала нужно было сделать самое элементарное —
найти и купить лёд.

Казалось бы, самое простое — лёд. Самый обычный. Тот, который всегда есть.

Но именно сейчас его не было нигде.

Я объехала полгорода — из магазина в магазин. В тех холодильниках, где раньше лежал простой лёд, теперь были чужие замороженные праздники:
торты, десерты, витрины благополучия — красивые, правильные
и в этот момент совершенно неуместные.

В городе было всё.
Кроме того единственного, от чего зависело — жить нашей надежде или нет.

А у меня было лишь ограниченное нашей целью время — и оно быстро и неумолимо таяло в поисках хоть какого-то льда.

        

И снова — Светлана: спокойная, ровная, как якорь, брошенный в бушующее море той странной реальности:
— Если нет льда — ищите любой другой холод. Подойдёт какой угодно замороженный в герметичной упаковке продукт.

Главное — не отчаивайтесь, у вас всё получится, и нам удастся сохранить ваш шанс.

И к вечеру, будто время на одно короткое мгновение согласилось дать передышку, то, чего не было нигде, всё-таки нашлось. В моих руках оказался самый обычный лёд — и я была счастлива до безумия, словно держала не холодные прозрачные кубики, а драгоценные камни. Это не был лёд.
Это был наш шанс.

Наш алмаз спасения.

         Теперь оставалось «самое малое» — найти действительно прочный, заслуживающий доверия транспорт, способный выдержать путь длиной более двух тысяч километров.
Зимнее время, горные перевалы, тоннели, скользкие трассы — всё это делало дорогу не просто долгой, а по-настоящему опасной. Нужны были надёжные колёса.
Тем более что непогода уже вступила в свои права, и GPS то и дело менял расчёты, увеличивая время в пути, словно сам не был уверен, какой маршрут окажется безопаснее vsego в эту непогоду i какая дорога окажется проходимой.

GPS показывал уже не восемь–девять часов пути, как ожидалось, а четырнадцать, восемнадцать, а порой и все двадцать.

Это практически обнуляло наши шансы. Каждый лишний час мог обойтись слишком дорого. Любая задержка означала утрату того,
ради чего был пройден уже весь этот путь.

         Я написала Лене — женщине, которая ждала нас в Швейцарии с нашим драгоценным грузом.

         Она понимала риск и потому, несмотря на ночь, усталость,
свою семью и своих детей, оставалась с нами на связи до тех пор,
пока среди множества возможных маршрутов мы не нашли тот самый — нужный и кратчайший, а значит, спасительный путь.

        

Найти найти по-настоящему прочный, проверенный  автомобиль оказалось непростой задачей. Вариантов практически не было, и нам пришлось выбирать, как говорят, лучший из худших. Состояние машины не внушало доверия, но отступать было нельзя.
И, слава Богу, я была не одна. Человек, который всё это время был рядом и помогал мне, не отступил и не оставил меня, несмотря на явный риск.

Мы помолились — и выехали.

 

         Дорога была тяжёлой. Нервы — на пределе. Каждая минута пути отзывалась внутри тревожным вопросом: успеем ли мы?

         Мы проехали две страны, и в какой-то момент мне показалось, что самое страшное уже позади. Оставалось совсем немного — меньше, чем треть пути. Я почти позволила себе выдохнуть.

И именно тогда мы упёрлись в закрытый тоннель.

Очередь. Никакого движения.
Над каждым проездом — красные кресты.
Всё было перекрыто в обе стороны.

Мы стояли — и ничего не происходило.

Я плакала и вслух молила Бога, чтобы этот злосчастный тоннель открыли как можно скорее.
         Свернуть было невозможно. Других дорог с этого места не существовало. Время текло мучительно медленно.
Казалось, оно не шло — оно зависло, растянулось, застыло в воздухе.

         Несмотря на пронизывающую промозглую погоду, мы не решались включить обогрев.
         Наш драгоценный груз должен был оставаться в холоде —
при температуре ниже нуля. Нельзя было допустить, чтобы лёд в контейнере начал таять. Образцы должны были храниться в стабильно замороженном состоянии.

 

Да, всё было продумано и подготовлено с большим запасом надежности, но ожидание и дорога впереди оставались непредсказуемо долгими. Никто не знал, сколько ещё придётся ждать.

         Казалось, прошла целая вечность.

Когда куда-то спешишь — к свету, к надежде, к спасению, хочется, чтобы стрелки часов летели вперёд.

Там, у закрытого тоннеля, я отчаянно ждала, чтобы время снова тронулось с места, чтобы хоть что-нибудь начало происходить — чтобы открылась дорога и мы могли ехать дальше.

Но внутри всё было иначе.

Потому что для нашего драгоценного груза, неподвижно застывшего в ожидании, каждое движение времени вперёд
означало приближение к пределу.

К той границе, за которой шанс мог быть утрачен.

         И я хотела невозможного — чтобы время мчалось вперёд
и остановилось одновременно.

         Мы стояли так долго, что ожидание перестало измеряться минутами.

Оно стало плотным, почти осязаемым — как тишина перед ударом, в которой невозможно понять, произойдёт ли что-нибудь вообще или мир так и останется неподвижным.

 

Затем —едва заметное движение впереди.
Глухой шум,
словно тоннель глубоко внутри себя всё-таки сделал вдох.

Красные кресты погасли.

Тоннель открыли.

         Мой спутник был изнемождён. Несмотря на это, пришлось долго уговаривать его передать мне руль. Его сомнения были понятны и естественны. Он видел моё состояние и всерьёз сомневался, безопасно ли доверять мне управление машиной.
 

К тому же он знал, что я не спала уже несколько суток
и всё ещё находилась в шоковом состоянии после пережитого.
Из всего, что я пыталась ему объяснить, он понял главное: именно сейчас этот шок,
в соединении с ясно поставленной целью, меня не ослаблял.
Наоборот — он собирал всю волю в кулак, держал в предельной собранности и напряжении, не позволяя чувствовать усталость.
Риск уснуть за рулём был равен нулю — уснуть я просто не смогла бы. И не имела права.

А главное — я чувствовала, не мыслью — всем телом, всем существом, что Анечка рядом.

Её образ стоял передо мной ясно, словно она смотрела на меня прямо сейчас своими чёрными, внимательными, доверчивыми глазами.

И ждала.
Ждала от меня правильного шага — в этот раз без права на ошибку.

         Садясь за руль, я была собрана, ясна, в полном присутствии и уверенности: я справлюсь.    

         Мы доехали до границы со Швейцарией. Издалека было видно,
как машины одну за другой отводят в сторону: проверки, досмотры, ожидание. Причины были нам неизвестны, но ясно было одно — если остановят и нас, времени может не остаться.

         Мы подъехали к барьеру, показали документы из окна —
и без малейшей задержки шлагбаум поднялся.

Так же просто, без вопросов и объяснений, всё повторилось и по ту сторону границы.

Мы выдохнули.
Почти одновременно сказали себе:
«Уф…»

Мой попутчик наконец спокойно уснул.
Я продолжала путь одна.

Дорога текла ровно и тихо. Автострада тянулась вперёд, как будто сама вела нас дальше. GPS молчал,
но это не настораживало: на этом участке его помощь была не нужна.
Машина шла уверенно.

Наступал рассвет.
И на какое-то время напряжение чуть отпустило.

Казалось, что цель уже совсем близко —
ещё немного, ещё несколько сотен километров, и мы на месте.

Я знала, что где-то впереди должен был быть съезд с автострады — дорога, ведущая к нужному городу. Я ждала подсказок GPS. Экран был включён, но он продолжал молчать.

Вскоре стало ясно: он просто показывал карту — без подсказок,
без ориентиров.
Сигнала не было.

Слава Богу, навигация в машине могла работать и без интернета. Но карты в ней были устаревшими и давали лишь общее направление. Дорожные указатели помогали лишь частично. Чтобы попасть туда, куда нужно, после съезда с автострады требовались точные указания.

Пришлось двигаться на ощупь, полагаясь на интуицию.
Мне казалось, что машина превратилась в черепаху и уже не ехала — словно издеваясь, медленно ползла вперёд.

Снова опасность.
Время неумолимо сжималось, подталкивая к тому страшному пределу — не успеть.

Обстановку нагнетало то, что мы точно не знали, в каком именно месте нас будет ждать Лена.

По дороге мы обсуждали несколько возможных вариантов, но договориться не успели. Всё зависело от времени нашего прибытия.

А теперь, после всех задержек, оно сильно сдвинулось, и все прежние договорённости могли потерять смысл.

Нужно было связаться с Леной.
Предупредить.
Уточнить.
Понять, где и как она будет нас ждать.

Я зашла в мессенджер — и с ужасом обнаружила, что мои предыдущие сообщения ей так и не были отправлены.
Злиться уже не было сил. Тихо выругавшись, я снова нажала:
«Отправить».

Но предательский восклицательный знак с предложением «повторить» вспыхнул снова.

Наверное, закончился лимит интернета, подумала я.
Я попробовала написать напрямую, с телефона.

         Сообщения не уходили. Они просто зависали, обрываясь в пустоте. Я пробовала ещё раз.
Потом снова. И снова.

И тогда стало ясно то, о чём я до последнего старалась не думать:

Роуминг исчез.
Полностью.

Телефон был отключён от любой мобильной сети. Ни интернета, ни связи.

Пришлось ехать дальше — на «авось», полагаясь на удачу и надеясь, что Лена ждёт нас по тому адресу, который накануне прислала Светлана. Другого ориентира просто не существовало.

Итак, адрес у меня был.
Уверенности — нет.

Один шанс.
Один адрес.
И совсем немного времени

         Мы всё-таки добрались. Остановились у дома.
Я снова проверила телефон — в надежде, что он всё-таки подключился к роумингу.

На экране по-прежнему не было ни значка передачи данных, ни названия оператора — ничего.

Только жестокое:
«Нет сети».

И тут я вспомнила: ну конечно же. Как я могла забыть? Нужно перезагрузить телефон — помочь ему поймать местного оператора.

Обычно это срабатывало.

Но не в этот раз.

         Экран снова загорелся, и я смотрела на него три долгих дыхания — будто от этого взгляда что-то могло измениться.

Ничего.

По-прежнему — нет сети.

         И в этот момент меня накрыла паника — тихая, вязкая,
парализующая.

Как теперь сообщить Лене, что мы совсем рядом,
что мы уже здесь — под этим домом, перед этой стеклянной , прозрачной, но неприступной дверью?

Как узнать, ждёт ли она нас именно здесь?

Или…

Мелькнула мысль — резкая, как укол: а если уже нет?
Если мы опоздали? Если она в другом месте?

Тогда — это всё?
Конец?

         Надежда начала расплываться, теряя очертания, превращаясь сначала в тонкую дымку, а потом — в ураган нового, всепоглощающего горя — безысходного… и теперь уже точно — навсегда.

У резиденции был один вход, но архитектура дома сбивала с толку. Было невозможно понять, к какой части здания относятся окна и балконы, выходящие в разные стороны. Я даже не имела ни малейшего представления, с какой стороны, на каком этаже могла бы находиться Ленина квартира.

В полном отчаянии я ходила вокруг дома, обходя его с одной стороны, потом с другой, потом снова возвращаясь.

Я с надеждой заглядывала в пустые окна — одно за другим, словно в каждом из них мог быть ответ.

Мне казалось, что если я буду смотреть достаточно долго, кто-нибудь обязательно мелькнёт, выйдет на балкон, подойдёт к окну. Увидит меня.

И тогда… я не знала, что тогда.

А вдруг это будет Лена. Если она здесь. Если она ждёт.
Если она просто выглянет — она обязательно поймёт,
что это я.

Но окна безнадёжно оставались пустыми.
На балконы никто не выходил.
В них не было
ни тени,
ни движения.
Вход оставался неподвижным, как будто само здание не замечало моего присутствия.

Тогда мелькнула мысль — а может, позвать?

И тут же я одёрнула себя. Нет. Я не могла. Не имела права кричать под чужими окнами, вмешиваться в чьё-то утро,
пугать, тревожить, нарушать покой людей, которые не имели к этому никакого отношения. И главное — это могло навредить Лене, если она действительно была здесь. Если это был её дом.

Я пыталась удержаться. Не получилось.
И я всё-таки позвала…

Беззвучно — шевеля губами, иногда срываясь на тихий, почти неслышный шёпот.

Казалось, мы сделали всё возможное.
Всё, что было нужно.
И вот теперь, почти у самой заветной цели, всё могло оказаться напрасным.

         Перед глазами, в голове — как в ускоренном, старом чёрно-белом фильме,  проносились немые сцены всего произошедшего.

Кадры то вспыхивали, то гасли один за другим:

Анечка…больница…
боль…
Анечка…страх…
слёзы…
горе…
Анечка…
безысходность…
Анечка…… и ……надежда,
за которую мой разум держался до последнего.

А теперь  все усилия оказались тщетными.

Страх потерять последнюю возможность вернуть моё солнышко уже не был просто опасением. Он оседал внутри чёрным пеплом, как свершившийся факт...

Я уже ничего не ждала... села на землю, обхватив голову руками, и тихо плакала.

Внутри оставалась только пустота.

Ни просьб.
Ни ожиданий.
Ни даже отчаяния.

Мне хотелось, чтобы всё это просто остановилось.

Чтобы не нужно было идти дальше и не нужно было возвращаться….

Не думать.
Не чувствовать….

Дыхание сбивалось, замирало.

Мир расплывался и терял очертания….

 

И в этот момент туман качнулся… и в сознание прорвалось эхо.

Ровное.
Спокойное.

Как будто из другой плоскости.

 

Я подняла голову. Переспросила.

Слова дошли не сразу.
Сначала — просто звуки… разрозненные, бессмысленные.

Лена… сообщение…… ответила…

 

Я пыталась понять, не плод ли это моего измученного воображения.

Лена уже идёт.
Она уже спускается.
Мне удалось с ней связаться.

 

Меня словно медленно потянули наверх из вязкой, глухой пустоты, где я уже почти исчезала, где перестала различать, что есть поверхность и что вообще есть «потом».

 

Ну же, вставай! Давай, помоги….Твоя Анечка…   Лена…
Надо спешить.

 

         Всё вокруг возвращалось в реальность, становилось настоящим, понятным.  Фокус встал на место. Я снова была здесь. В теле. В этом утре. У этого дома.

         Я не знала, как надолго  времени выпала из реальности.

O Боже, Аня, доченька!

        

         Посмотрев на часы, я тут же бросилась к контейнеру.

Что сейчас я обнаружу внутри?  Так необходимый спасительный холод — или уже только серую, подтаявшую шугý?

 

         Я со страхом приоткрыла крышку всего на мгновение —
ровно настолько, насколько это можно было сделать быстро,
чтобы не впустить туда тлетворное, губительно опасное тепло.

 

         Слава Богу, лёд ещё даже не начал таять. Он всё так же надёжно удерживал в своих холодных, бережных объятиях ковчежец с множеством маленьких сосудов будущей жизни внутри.

 

Я выдохнула.

Значит, ещё не всё потеряно. Значит, нам всё-таки удалось догнать то самое, казалось бы, навсегда утраченное время.

Удалось сжать расстояние между «почти поздно» и «ещё можно».
Втиснуться в узкий коридор оставшейся возможности, где каждая минута имеет вес, где время уже не течёт, а либо спасает, либо убивает шанс.

Мне казалось, что я физически ощущаю его движение —
как стрелку, медленно приближающуюся к красной черте.

Несколько минут ожидания показались мне вечностью, и каждая лишняя секунда отдавалась внутри тревогой.
Я снова и снова всматривалась в пустоту перед собой, внимательно следя за дорожкой, уходящей за угол и скрывающейся за кустами.

Вход в резиденцию с того места, где мы находились, виден не был.

Неожиданно пространство за моей спиной ожило.

Глухой, тяжёлый, как дыхание огромного механизма шум, заставил меня вздрогнуть.

Подъёмные ворота подземного гаража начали медленно ползти вверх. Из темноты показалась машина.

Я отступила в сторону, пропуская её, но, проехав несколько метров, она вдруг остановилась.

 

Подумав, что мешаю, я сделала ещё шаг в сторону и отвернулась.

 

Двигатель затих. Хлопнула дверца. Я оглянулась.

Из машины вышла женщина, открыла багажник и направилась в нашу сторону.

Ну конечно же, это была Лена!

Увидев меня, она сказала:
— Не плачьте. Всё будет хорошо.
Я всё знаю и всё сделаю, как нужно.
Вы можете на меня положиться.
А сейчас нам нужно спешить.

Где ваша малышка? — спросила она с живым, искренним сочувствием, не скрывая слёз, выступивших у неё на глазах.

         Из её уст это прозвучало совсем не как дежурное утешение — не как слова, которые произносят просто потому, что так принято из вежливости.

В этих словах не было формальности.
В них было присутствие.

Живое, человеческое подлинное желание разделить чужую боль не отстранённо, а по-настоящему.

 

И я вдруг ясно почувствовала — доверие.

Полное. Без остатка.

То самое редкое состояние, когда можно без колебаний передать самое дорогое в чужие руки и не бояться.

 

Она была готова без промедления принять на себя ответственность за моё, а с этого момента уже наше —  бесценное и до предела хрупкое сокровище.

         Вместе с Леной мы бережно, аккуратно перенесли контейнер в её машину, следя за каждым нашим движением, чтобы не оступиться, не уронить его и не нарушить герметичность крышки.
 

Время было строго ограничено — тем самым пределом, о котором говорила Света.

Мы обе ясно осознавали: при температуре незначительно ниже нуля процессы распада лишь немного замедляются и то — ненадолго.

Поэтому разговор получился коротким, по делу, но тёплым.

Перед тем как сесть в машину, Лена крепко обняла меня —
по-сестрински, по-человечески — и уверенно сказала, что бесценный ларчик нашей с Анечкой надежды теперь действительно в надёжных руках.

— Всё будет хорошо, — повторяла она. — «КриоРус» — серьёзная, строго структурированная компания, где работают настоящие профессионалы, преданные своему делу и идее противостоять смерти. Вы можете быть уверены. Вы теперь не одна.

Они сделают всё возможное. Всё возможное.
Анечка обязательно вернётся, и вы снова будете вместе.

         Искренность её слов согревала, наполняя силой тот крошечный росток надежды, который совсем недавно пробился и был ещё таким нежным и слабым.

         Измотанная до предела — без сна, без еды, без опоры, с головой, переполненной обрывками мыслей, страхов, сомнений и надежд,
которые всплывали по очереди, вперемешку, то уходя на дно, то снова показываясь на поверхности, чтобы через мгновение вновь исчезнуть и снова вернуться.

         Боль по-прежнему не отпускала. Я продолжала плакать.

Реальность всё ещё воспринималась как страшный сон, но из глубины этого кошмара начинало проступать нечто иное.

Ни покой, ни облегчение в полном смысле слова —
скорее их тень, краткий проблеск утешения, который в любой момент мог снова потеряться и  исчезнуть.

Та самая соломинка — крошечная, почти невесомая, за которую я уже не раз пыталась ухватиться, теряя её и уходя вместе с ней в пучину, — оказалась всё же на поверхности.
Увидев её, я барахталась, цеплялась, пытаясь вырваться из воронки, тянущей вниз, чтобы успеть догнать, ухватиться
за эту соломинку — ту самую, что по-прежнему не тонула,
давая мне ещё один шанс удержаться на плаву вместе с ней.
На фоне боли и паники за эти дни было сказано и услышано многое: инструкции, пояснения, слова поддержки, помощь — реальная и искренняя.
И всё же, где-то глубже, на уровне подсознания, всё ещё оставалась потребность в плотности, форме, подтверждении.

И тут — Лена.
Живой человек рядом. Не в трубке. Не в сообщении.

Она говорила искренне, спокойно и честно. Я слышала её слова.

Для «КриоРус» каждый человек — не просто строка в списке клиентов и не формальность, а отдельная судьба, отдельная жизнь,
за которую они берут на себя ответственность.

А значит, мы с Анечкой не просто цифра или крестик в списке.
Значит, мы тоже важны.

А если мы важны — у Анечки есть реальный шанс родиться заново.

         Теперь всё зависело только от одного: как можно быстрее доставить моё сокровище — эти сосуды с будущей жизнью — туда, где они будут в безопасности.

         Нам нужно было ехать назад, а Лене — как можно скорее доставить драгоценный груз — туда, где имелось всё необходимое, чтобы поддерживать нужный температурный режим и максимально замедлить разрушение тканей, а значит — сохранить жизнеспособность клеток с содержащейся в них ДНК Анечки..

         При других обстоятельствах Лена с радостью приняла бы нас у себя дома, сказала она, и добавила, что мы обязательно ещё встретимся и проведём время вместе — в другой раз, при более счастливых обстоятельствах.
         Потом предложила показать дорогу к гостинице неподалёку от её дома, где мы могли бы остановиться.

         Она была права. После трёх суток бессонных дней и ночей, после всего пережитого и тяжёлой дороги мы были измотаны до предела, и возвращаться сразу было рискованно. Но мне было неловко сказать правду. Сил — а тем более времени — подбирать слова для объяснений не было, и я просто выпалила, как есть: в тот момент гостиница в наши планы не входила — как, впрочем, и еда. Мы просто не могли себе этого позволить. Нам ещё нужно было как-то добраться назад.

         Её предложение прозвучало неожиданно и застало меня врасплох.
Совершенно чужой человек, который видел нас впервые в жизни, предлагал помощь, не раздумывая, с искренним участием и желанием помочь.

Мы были ей очень признательны, но всё же вежливо отказались.

Тогда мой попутчик сказал:
— Даже если мы застрянем на полпути — это уже неважно.
Главное, что мы это сделали. Мы успели.
Твоя доченька  Анечка теперь в безопасности и больше нет риска, что ты потеряла ее навсегда.

         Глядя вслед отъезжающему автомобилю Лены, я вдруг почувствовала новый разрыв — такой же острый и болезненный, как тогда, в ту страшную ночь, когда я потеряла моё сокровище, мою Анечку.
         В тот момент моя душа словно перестала быть цельной и начала расползаться в разные стороны, пытаясь разделиться, разорваться надвое.

         Одна её часть безумно хотела вернуться туда, домой, к маленькой могилке, где я была вынуждена оставить теперь уже безжизненное тело моей доченьки.

         А другая — во что бы то ни стало — хотела остаться здесь, в Швейцарии, рядом с этими хрупкими сосудами с ещё живыми клетками, в которых всё ещё теплилась возможность её возвращения.

         Я снова почувствовала себя совершенно растерянной и беспомощной и оказалась не в состоянии справиться с той волной вновь нахлынувшего, всеразрушающего горя, которая снова пыталась
всеми силами сбить меня с ног.

А потом я просто осталась смотреть в никуда.

        

Дорога была долгой, но уснуть мне так и не удалось.

         Сидя в машине, я прижимала к себе Анечкин плед и её любимую игрушку— ту самую, с которой она играла в последний раз в тот вечер перед клиникой, где её потом не стало.

         Точно такая же осталась лежать у неё под лапкой — там, под землёй, где теперь она будет сохранена навсегда.     

А эта — у меня в руках — всё ещё хранила её запах. И мне казалось, что мы обнимаем одну и ту же игрушку одновременно.
         Я представляла, что держу на руках саму Анечку — заворачиваю её в плед, как это делала всегда, прижимаю к себе, осторожно и нежно, словно она живая и просто спит. Мне чудилось её тихое дыхание, и на мгновение мы снова были вместе.
И горькие слёзы непроизвольно снова и снова катились по моим щекам.

По возвращении я тут же бросилась к могилке моей доченьки.
Я чувствовала острую необходимость поделиться с ней происходящим,
рассказать всё — до самых мелочей.
О том, что её частичка теперь уже почти в безопасности.
О том, что мы сделали ещё один шаг к нашей заветной цели —
чтобы из этих крошечных фрагментов когда-нибудь снова возродилась моя маленькая доченька,
моя Анютка.

Мне было важно дать ей понять, что всё происшедшее после её смерти не было напрасным.
Что теперь у нас есть надежда — не призрачная, а самая что ни на есть реальная.
Нужно только ещё немного подождать.

И если душа действительно существует, я уверена — Анечка меня услышала и всё поняла.
Так, как между нами это происходило всегда.

Даже тогда, когда она болела и нам приходилось проходить через врачей, достаточно было спокойно объяснить, что сейчас будет больно, но это необходимо и нужно потерпеть.

Моё маленькое сокровище смотрело мне прямо в глаза —
вопросительно, с полным доверием. Я отвечала ей взглядом и едва заметным кивком.

И тогда всё принималось так, как мы договорились —
мужественно,
без сопротивления,
без отторжения,
без попыток самозащиты,
с полным пониманием происходящего.

Я ещё долго не могла уйти,
продолжая гладить холмик над Анечкиной могилкой.
Медленно, бережно, как мама гладит своих детей.

Руки снова и снова, подсознательно, повторяли каждый изгиб её маленького тельца.

Я просила Провидение сжалиться.
Изменить эту страшную реальность.
Но мир вокруг меня оставался глухим.

Я зашла в дом, села на пол, обняв колени руками
И в этой оглушающей тишине мне снова слышалось её дыхание,
её мягкие шаги и тихий цокот коготков по полу.

Я грезила наяву.

Где-то там, впереди во времени, учёные доставали из контейнера
наши маленькие сосуды — те самые, в которых теплится
Анечкина жизнь.

Я видела, как восстанавливают её ДНК, как она начинает жить — сначала крошечной клеточкой, постепенно превращаясь
в маленький эмбрион. Как этот малыш развивается, как начинает биться его сердечко, как он растёт.

И потом… он появляется на свет.

Моё маленькое сокровище.
Моя Анечка снова здесь !

И вместе с ней моя жизнь начинается заново:
настоящая, счастливая, наша.
Вдвоём.

А потом я очнулась.

Рядом не было ни тихого сопения, ни привычных нежных лизаний в нос.

         Мои грёзы оборвала жестокая пощёчина реальности, в которой моей доченьки рядом больше нет.
         Cнова стало неистово страшно, безмерно одиноко
и мучительно больно.

         И в ту же секунду в голове мелькнула мысль: но ведь сосуды же реальны.
Они уцелели.
Они спасены.

Нужно было позвонить Свете —
спросить, удалось ли найти курьера и узнать , когда Анечка
будет уже в пути.

В КриоРус. В Россию.
Туда — домой. На нашу будущую Родину.

         Открыв телефон, я тут же увидела новое сообщение от Лены.
Она спрашивала, доехали ли мы, всё ли в порядке, и снова успокаивала: Анечка в надёжном месте, не нужно волноваться — сейчас важно просто успокоиться и отдохнуть.
Я знала, что она сделает всё возможное и бережно сохранит наши драгоценные сосуды Анечкиной жизни, до того момента, когда у них появится возможность продолжить путь.

Я очень благодарна Лене за то, что тогда она согласилась нам помочь —
в момент, когда ситуация уже казалась совершенно безвыходной.
За её присутствие.
За спокойствие.
За поддержку.

И за её тихое, уверенное: «всё будет хорошо».

В те дни я особенно остро почувствовала,
насколько важным может оказаться человеческое участие —
простое, негромкое, непоказное,
но искреннее.

И мне очень хотелось верить, что всё будет именно так, как говорила Лена.

Я тут же попробовала связаться со Светланой.
Пришлось написать СМС — ответ пришёл незамедлительно.

К сожалению, он был не таким утешительным, как мне хотелось бы. Кто именно и, главное, когда сможет забрать пока ещё безжизненное сокровище, оставалось неясным.

Света писала, чтобы я не беспокоилась: вопрос в работе, сейчас нужно просто набраться терпения. Всё упирается в формальности, которые можно и нужно решать шаг за шагом. Валерия Викторовна лично занимается этим вопросом.

         *Всё то, о чём я повествую  дальше, очень надеюсь, сможет помочь тем, кто живёт по эту сторону закрытых границ — или чьи близкие, родные, знакомые оказались здесь, — и кто по воле обстоятельств однажды может столкнуться с такой же страшной, кажущейся совершенно безвыходной ситуацией.

Оказалось, что препятствием между нами и КриоРус было не расстояние в несколько тысяч километров, а невидимая стена, выстроенная кем-то, где-то, по каким-то надуманным и не зависящим от нас причинам.

К сожалению, бывают обстоятельства, когда из-за кем-то придуманных и навязанных ограничений, неоправданных ни разумом, ни человечностью, становится невероятно трудно осуществить даже самые простые, но жизненно необходимые действия.

И тогда может показаться, что вы упёрлись в бесконечно непреодолимую стену, в которой абсолютно все двери наглухо заперты.
Но в тот момент, когда вы уже готовы смириться, беспомощно опуская руки, стоит задуматься лишь о том, что по ту сторону возникшей преграды о вас никто не узнает, пока вы сами не постучитесь в одну из, казалось бы, навсегда закрытых перед вами дверей.

Теперь я точно знаю, что по ту сторону «железного занавеса» есть люди, которые способны услышать вас не потому, что «так положено», а по-настоящему — по зову сердца — откликнуться на вашу боль и вашу беду.

 

Я пишу эти строки не ради пафоса, не ради громких слов и не для того, чтобы кого-то убеждать или чему-то учить.
Прежде всего, я хотела поделиться с вами моей обретённой надеждой.
Той самой, которая забрежила во мраке в тот момент, когда от горя и бесконечной, разрушающей, раздирающей душу и сознание боли хотелось просто исчезнуть, перестать существовать, уйти вместе с тем, кого потеряла.

Я делюсь с вами этой надеждой, чтобы она, однажды родившаяся во мне, смогла откликнуться и в вас, помогая найти в себе силы бороться за жизнь тех, кого, казалось бы, вы уже безвозвратно потеряли.

Бороться…

Даже тогда, когда кажется — или вы уверены в том, — что уже всё и навсегда потеряно.
Бороться тогда — даже после парализующей разум и душу смерти.

          

         Я бесконечно благодарна всем тем, кто тогда пришёл мне на помощь, кто не оставил меня, не позволил сдаться и не дал бессильно упасть на половине пути.

 

         Именно в такие моменты — когда от напряжения, боли и стресса перестаёшь ясно мыслить и видеть очевидное — особенно важно, чтобы рядом оказался кто-то, кто спокойно и вовремя скажет:
«Подожди. Посмотри. Ещё не всё потеряно. Ты не одна….»

         Так, порой, совершенно чужие люди становятся по-настоящему близкими, возникает доверие — тихое, бережное, почти семейное.
         Для меня такими людьми стали все те, кто откликнулся на мой отчаянный зов о помощи в тот момент, когда я сама почти не верила, что этот отклик вообще от кого-то придёт.

         Если бы тогда, в ту страшную ночь, моё сообщение осталось незамеченным и человек по ту сторону информационного пространства не счёл его важным и безотлагательно требующим ответа, не разглядел за строчками чужую боль и чужую беду, — этой истории могло бы вовсе не быть.

         Осталась бы лишь зияющая пустота - огромная, почти непреодолимая пропасть между счастливым «было» и безысходным, давящим «больше никогда не будет».

 

Но тогда из ужасающего зева, образовавшейся в моей жизни пропасти, вдруг показалась протянутая мне навстречу и располагающая к доверию рука.

Она не тянула силой и не торопила, а просто спокойно, уверенно вела меня к месту, откуда уже становилось видно, как зарождается новая, ещё совсем незнакомая, потрясающая человеческий разум реальность.

 

Именно там ещё бесформенная тогда надежда из абстрактной постепенно обретала плоть.

         Этим первым хранителем живительного источника света стала девушка из института КриоРус.

Весь мой ужас небытия начал таять, растворяться в пространстве с появлением Светы.
         Удивительно, как точно её имя соответствовало тому, чем она стала для меня в тот момент.

         Сначала она помогла мне остановиться и перевести дыхание.
А потом — без громких слов и поспешных обещаний — дала мне силы взглянуть другими глазами на обрушившийся передо мной мир, постепенно объясняя ту, ещё неведомую мне, действительность — со всеми её границами и с теми немногими, но всё ещё существующими возможностями, которые у нас с Анечкой оставались.

         Эта реальность складывалась не из иллюзий, а из знаний, опыта и ответственности людей, для которых чужая боль — не формальность и не повод закрыть дверь фразой «мы ничем не можем помочь».

         Светлана не торопила и не подталкивала, но спокойно помогла мне принять правильное и такое необходимое для меня самой решение.

Профессионально, ясно и очень бережно объяснила, что даже в случае обнаружения отдельных шерстинок или тех, срезанных, которые у меня уже были, вероятность вернуть мою доченьку, моё сокровище оставалась бы крайне далёкой перспективой.
Но — и это было самым важным — она сказала, что существует другой путь, сохраняющий реальный шанс на успех.

Она подробно и спокойно объясняла, как происходит криоконсервация, какие существуют варианты и что для этого необходимо будет сделать

Затем, очень аккуратно, стараясь не ранить, задавала вопросы — чтобы понять сохраняется ли у нас ещё шанс на то, что жизнеспособные клеточки могли сохраниться.

Ответ был непростым.
Возможность ещё оставалась.
Но, чтобы её не потерять, нужно было решать и действовать без промедления — времени на раздумья просто не было.

Тогда холодная дрожь пробежала у меня по спине.

Не само слово «эксгумация» меня пугало.
Я боялась не справиться, ошибиться и не успеть.

А это означало бы непоправимое — самое страшное:
снова потерять только что появившуюся, хрупкую, но такую реальную надежду —
возможность однажды снова обнять моё драгоценное, горячо любимое создание, мою Анечку.

Пусть не сразу.
Пусть не завтра.
Но всё же
         Сейчас невозможно сказать, когда именно это станет возможным.
Но, как тогда объясняла Светлана и как затем рассказывала Валерия Викторовна, наука не стоит на месте — она стремительно движется вперёд.
Институт, в котором она работает, занимается разработкой новых технологий и делает всё возможное, чтобы расширять границы того, что ещё совсем недавно казалось недостижимым.

Возможно, нам повезёт, и время ожидания окажется удивительно кратким. Или хотя бы не таким мучительно долгим, каким я сейчас боюсь его даже представить.

 

         Есть мысль, которую трудно произнести вслух , но я не могу её обойти.

Внимательно слушая Светлану, я всё больше убеждалась в том, что КриоРус — это единственная реальная и надёжная возможность однажды вернуть мою доченьку домой.
         И именно в этот момент я с ужасом подумала о другом.

О том, что я даже не имею представления, во сколько обойдутся криоконсервация, транспортировка, хранение.
А вдруг это окажется для меня совершенно недоступным?

         Почему со страхом, спросите вы?

Потому что я слишком хорошо знала — и не раз была свидетелем того, как это здесь часто происходит: когда страдания животных и их хозяев натыкаются на стену холодного равнодушия.

В самый ответственный момент, когда нужно действовать немедленно, чтобы успеть спасти страдающее существо, тот, от кого зависит спасение, неспешно и тщательно составляет смету.
И если вдруг оказывается, что у вас недостаточно средств, чтобы заплатить — порой огромную сумму — здесь и сейчас, звучит короткая, отстранённая фраза:
«Извините, но в таком случае мы ничем не можем вам помочь».
И с этой фразы - начинается неминуемый конец.

Мысль о том, что вся только что родившаяся надежда может оказаться недосягаемой по самой банальной и одновременно жестокой причине — из-за денег, заставила меня вздрогнуть.
Из-за простого и беспощадного вопроса: Смогу ли я? Потяну ли?

С дрожью в голосе я задала Светлане вопрос о стоимости, условиях, возможностях.

         Её ответ был чётким, спокойным и однозначным:

«Сейчас это не приоритет.

Не время думать об этом.

Сначала нужно сделать всё возможное, чтобы выиграть время и сохранить реальный шанс на будущий успех.
Решение мы найдём потом».

 

Забегая немного вперёд, скажу: КриоРус пошёл мне навстречу и предложил условия, которые сделали возможным то, что ещё совсем недавно могло оказаться для меня недостижимым.

 

И в этом, пожалуй, заключалось главное различие.

Не в расстоянии.
Не в границах.
Не в правилах.

А в отношении.

Там, где здесь нередко сначала спрашивают о сумме,
там сначала спросили о шансе.

Там, где часто звучит «это невозможно»,
прозвучало «давайте попробуем».

Именно это — не технологии, не протоколы, не расчёты —
а простая, живая человечность
и стала тем мостом, по которому мы смогли перейти
через почти непреодолимую пропасть.

 

Она оставалась рядом — не «по договору», а по-человечески, бесконечно преданная своему делу, с верой в успех того, что нам предстояло сделать вместе.

И именно тогда, когда мне нужно было взять себя в руки и действовать, Светлана сказала простые, но решающие слова:

«Не надо бояться. Я буду рядом. У нас всё получится».

Не «у вас».

Не «попробуйте».

А — именно у нас.

Её голос был спокойным и уверенным.

Эта уверенность передавалась мне, поддерживала, не давала опустить руки, не позволяла остановиться на полпути.

 

А потом — на этом всё ещё шатком мостике к нашему с Анечкой счастливому будущему — руку помощи протянула Лена.
 

И я бесконечно благодарна ей за понимание, поддержку и неоценимую помощь, в тот момент, когда нам было особенно важно не сорваться и не упасть.

Без неё мы сейчас оказались бы в полном тупике, и весь уже пройденный путь мог бы оказаться напрасным.

 

И это был бы окончательный крах. Наш с доченькой крах.

 

Потому что тогда, оставляя мой драгоценный ларчик под надёжным присмотром у Лены, я была уверена, что путь домой уже практически открыт и нужно было сделать лишь один- единственный шаг.

Туда, где он уже будет находиться в полной безопасности и терпеливо ждать заветного дня, когда надежда станет реальностью благодаря специалистам компании «КриоРус» — людям, стоящим на переднем крае науки и человечности, посвятившим себя делу, одной из высших целей которого является попытка покорить пока ещё неприступную вершину, носящую название «смерть».

 

Но действительность оказалась иной.

И вовсе не по вине «КриоРус», а из-за того самого условного «железного занавеса», возникшего по причинам, продиктованным где-то и кем-то вне нашей воли и желания.

         Так тот «один-единственный быстрый шаг» превратился в бег с препятствиями на длинную дистанцию — или, скорее, в гонку по вертикали с постоянным риском сорваться и упасть в никуда.

Оформление необходимых документов теми самыми «мудрецами» было заблокировано на неопределённый срок.

Но благодаря усилиям Валерии Викторовны и всей команды «КриоРус» сегодня нам действительно осталось лишь немного подождать.

         А сейчас считаю важным вернуться к тому, что, как и было обещано Светланой, «КриоРус» пошёл мне навстречу и предложил доступные условия.

 

Снова обращаюсь к тем, кто сейчас находится «вне дома», — не для того, чтобы усложнить повествование, а потому что подобные препятствия могут возникнуть и у вас.

 

Итак.

         Решение действительно было найдено.

Все взаимные договорённости были чёткими, ясными, понятными.

Обязательства, которые я брала на себя, были прозрачны и на первый взгляд вполне осуществимы.

         Но чтобы выполнить те, казалось бы, обычные обязательства, вновь пришлось искать ключи от «двери под семью замками» в той стене между домом и здесь.

         Не вдаваясь в подробности, скажу лишь одно: в этих поисках я не осталась одна.

         Нам пытались помочь совершенно незнакомые мне люди.
С благодарностью хочу упомянуть Всеволода, который без колебаний откликнулся на обращение Светланы.

Наше общение было недолгим, но оставило тёплый след — от искренней готовности этого совершенно постороннего человека сделать всё, что было в его силах.

К сожалению, это могло бы помочь лишь частично решить проблему.

Поэтому я продолжала искать, но найденные варианты вызывали сомнения. 

Самостоятельно, без согласования и подтверждения другой стороны, принимать какое-либо решение было бы неразумно.

Время шло, ясности не прибавлялось, и я чувствовала, как пространство для решения становится всё уже и уже.

В какой-то момент внутри начали тихо и предательски звучать мысли:

 «Всё. Всё пропало. Теперь ты по-настоящему почувствуешь, что такое потерять навсегда…»

Одновременно сердце и здравый разум обнадёживающе подсказывали:

«Стоп. Остановись. Подумай. Вздохни глубже.
Выход обязательно должен быть.
Просто сейчас ты либо плохо его видишь, либо ищешь не там.»

И тогда я впервые решилась обратиться напрямую к человеку, от которого зависело наше с Анечкой всё.

В Telegram я нашла профиль:
«KrioRus. Я — директор криокомпании KrioRus и методолог проекта «Схема старения»».

Может, это фейковый профиль?
Или просто бот, за которым совсем не тот человек?

Чтобы понять, нужно было написать.

Но отправить сообщение сразу не решилась — ещё долго сомневалась, спрашивая себя: корректно ли это? Имею ли я право беспокоить директора большой компании? У неё столько забот, столько дел…
Таких, как я, у неё, наверное, сотни — если не тысячи.

         С другой стороны, я понимала: если не решусь сейчас, другого шанса может не быть. Может оказаться слишком поздно.
И только Валерия Викторовна могла помочь в этой ситуации — принять то самое, единственно верное решение, от которого зависела наша с Анечкой судьба.

Сообщение ушло.
        

Тысячи страхов пронеслись в голове.
Душа холодела от ужаса: а вдруг ответа не будет? Вдруг всё действительно потеряно? Вдруг… вдруг…

 

Поток этих мыслей был прерван почти сразу — пришёл ответ.

Это был не бот, a ответ живого человека:

 

«Здравствуйте. Никаких проблем нет, но я смогу пообщаться только через час. Сейчас совещание. Окей?»

         Находясь на совещании, Валерия Викторовна отозвалась практически мгновенно — совершенно незнакомому, чужому человеку.

         Невероятно — особенно с точки зрения человека, достаточно долго прожившего здесь, среди людей иной ментальности, иных ценностей и приоритетов, иного понимания участия.

За это время я привыкла к другому.

Здесь редко откликаются просто потому, что кому-то больно.

 

Это место похоже на огромную пустыню,
где значение имеют лишь дюны и редкие оазисы.
Пока ты остаёшься частью формы — тебя замечают, с тобой считаются, твоё положение кажется устойчивым.
Но достаточно одного порыва ветра — и дюна рассыпается на тысячи песчинок.
И тогда вдруг становится ясно: песчинки здесь никого не волнуют.

И вдруг — меня услышали.

 

Раздался звонок.

В трубке звучал ровный, спокойный, удивительно располагающий голос.
Без спешки. Без формальностей. Без холодной дистанции.

         Валерия Викторовна сказала, что внимательно прочитала моё сообщение, и заверила, что мы вместе будем искать решение и обязательно найдём выход.

На мой вопрос, могу ли я получить разъяснения по тем моментам, которые продолжали меня тревожить, она с готовностью согласилась всё обсудить.

         Мои попытки как можно точнее сформулировать главное оказывались не слишком удачными. В состоянии волнения и стресса мысли ускользали и никак не хотели выстраиваться в ровную логическую цепочку.

 

Валерия Викторовна отнеслась к этому с пониманием -  не перебивала, не торопила, оставляя возможность спокойно собраться и выразить то, о чём я хотела сказать и спросить.

 

Это вселяло чувство уверенности и помогало немного успокоиться: сбивчивые, неуверенные фразы постепенно уступили место более ровному, неторопливому разговору.

Несмотря на очевидную занятость, она уделила разговору столько внимания, сколько было необходимо, чтобы дать ясные и понятные объяснения по каждому из затронутых вопросов.

И когда речь зашла о Светлане, в её голосе прозвучало особое тепло.

Она отзывалась о Свете как о человеке редкой энергии и невероятной работоспособности, подчёркивая её умение не просто помогать, а глубоко и искренне входить в каждую ситуацию — оставаться рядом, поддерживать, направлять и без колебаний принимать необходимые в тот самый момент решения, беря за них ответственность на себя.

Говорила о её энтузиазме, упорстве и способности действовать так, что даже в самых стрессовых и порой экстремальных ситуациях рядом с ней у людей появляется чувство надёжной опоры, а тревога и хаос уступают место ясности и уверенности.

         Эти слова совершенно не были похожи на  формальное одобрение руководителя в адрес подчинённого.
         В них отражалось чувство глубокого уважения и доверия к соратнику — неотъемлемой части общего дела, к единомышленнику, к человеку, на которого можно положиться и с которым идут рядом к общей цели.

 

Сказанное Валерией Викторовной ещё раз подтвердило уже пережитое и прочувствованное. Именно такой Светлана и была всё это время — в действиях, в решениях, в отношении к моей беде.

 

И уже перед тем, как мы попрощались, она спокойно и уверенно сказала:
«Не волнуйтесь. Не плачьте. Всё будет хорошо».
И этим словам невозможно было не поверить.

 

         С того дня мы остаёмся на связи: когда возникает необходимость, Валерия Викторовна неизменно откликается — спокойно, терпеливо, без формальности, с тем же вниманием и готовностью поддержать, подсказать, помочь в любой момент.

Наверняка обращений много, и каждое из них требует времени, вдумчивости и серьёзной ответственности за принимаемые решения. Но ни разу не возникло ощущения, что я отвлекаю от чего-то более важного или что наша история — лишь ещё один вопрос в длинном списке задач. В её отношении всегда чувствуется внимание к конкретной судьбе, к конкретной ситуации — к нам.

Это так важно — знать, что где-то есть человек, к которому можно обратиться, кому можно верить безоглядно и на кого действительно можно положиться

Я искренне верю в то, что делает Валерия Викторовна. Когда она говорит о своей работе, в её словах нет сухой теории или абстрактных формулировок — в них чувствуется душа и сердце, непоколебимая уверенность в том, что делает она, её команда, её институт.

Она и мне не даёт сломаться.

Я живу этой верой каждый день.

 

ЭПИЛОГ

Говорят, «время лечит».
Не знаю…
Ведь никто никогда не сказал, сколько нужно ждать, чтобы безмерная, едкая боль перестала безжалостно терзать душу и сердце. Чтобы она умолкла или хотя бы стала тише. Чтобы прекратила навязчиво сверлить сознание, возвращая в ту страшную ночь — снова и снова, как будто она не закончилась и продолжается где-то внутри, в замкнутом пространстве памяти.

Может быть, когда-нибудь она станет тише.
Но исчезнуть — не исчезнет никогда

Как бы я ни старалась быть сильной, разум всё равно отказывается верить в то, что моей доченьки, моего мохнатого Солнышка больше рядом нет.

Я разговариваю с ней вслух, делюсь мыслями, задаю вопросы — так, будто она рядом. Будто просто вышла в другую комнату и сейчас вернётся.     

Я даже не  пытаюсь жить без неё, но живу с ней внутри.

         Словно в том самом невидимом пространстве, где, как принято считать, обитает душа, произошло едва заметное движение, и часть меня отступила в сторону, освобождая место для той маленькой пока ещё не явленной жизни, что не может и не должна исчезнуть навсегда.

         Не берусь спорить о природе этой эссенции — пусть об этом рассуждают философы и богословы, но точно знаю одно: между нами была связь, которую даже смерть не способна разрушить.

Она изменила форму — да. Но не исчезла.

Она осталась и продолжает жить в этой внутренней тишине, в которой мы нераздельны, где расстояние уже ничего не решает и где маленькая душа моего ангелочка тихо хранит своё время — до того дня, когда сможет вновь появиться на свет.

И в те моменты, когда сознание вновь возвращает меня в ту страшную скорую помощь, к её маленькому телу, к последнему вздоху, когда кажется, что сил больше не осталось и навязанную смертью ношу невозможно нести дальше, когда хочется просто закрыть глаза и не проснуться, я собираю разорванные мысли в единое целое и направляю их туда … откуда тогда, из густого смолистого  мрака, появился первый тонкий  спасительный луч.

Не из слов утешения.
Не из сочувственных фраз.
А из действия.

Из пространства науки, профессиональной ответственности и человеческого участия — где надежда родилась не как фантазия,

а как задача, как живой процесс. Не как чудо или иллюзия,

а как реальная возможность, дающая нам невероятный, подлинный шанс смело взглянуть в глаза той самой старухе с косой.

Я твёрдо уверена в том, что команда КриоРус обладает неимоверной, по-настоящему могучей силой знаний, упорства и созидания — той силой, которая способна показать этой уродливой сущности: она не единственная хозяйка этого мира, и в нём уже есть те, кто способен ей противостоять.

И мы с моим пока ещё спящим Cолнышком готовы пройти этот путь до конца — ради триумфальной победы в этом далеко ещё не проигранном нами бою.

         Там, на этом поле боя, где речь идёт не только о бережном сохранении памяти, но о том, чтобы со временем воплотить её в осязаемую, живую форму — маленькое новорождённое тело, которое можно будет не только любить, как прежде, но и реально обнять.

         И это станет не только личным счастьем,
а неоспоримым свидетельством того, что неотвратимость смерти больше не звучит как окончательный приговор.

         Сегодня наш маленький ковчежец в надёжных руках специалистов компании «КриоРус».

         В ожидании этого момента каждый прожитый день казался томительным и бесконечно долгим.
Я ложилась и просыпалась с одной только мыслью: всё должно состояться. Обязательно должно состояться.

         И тогда мне особенно важно было чувствовать, что нас не забыли, не отодвинули куда-то в сторону и что с нами по-прежнему оставались на связи — чтобы поддержать или просто выслушать и понять.

         Я точно знаю, что для этих людей это было больше, чем логистика. Это была ответственность — не позволить упустить, удержать и сохранить тот хрупкий, ограниченный во времени шанс.

         Существует концепция вечного возвращения — идеи цикличности бытия, в которую трудно вписать физическую смерть.
         Но я уверена, что труд этих людей способен превратить это исключение в правило, в котором смерть уже не будет неизбежным финалом, a станет своего рода воскрешением - началом новой жизни.

 

         Ещё вчера сохранение  и восстановление генетического материала после гибели считалось невозможным. Благодаря труду криобиологов, криофизиков и генетиков сегодня развиваются технологии криоконсервации, совершенствуются методы работы с генетическим материалом, появляются решения, о которых несколько лет назад можно было лишь осторожно мечтать.

         Совсем недавно клонирование животных воспринималось как сюжет научной литературы. Сегодня это подтверждённый жизнью факт.

         Там, где медицина бессильна, сегодня работает наука, расширяя пределы допустимого. И я верю, что разрыв между «невозможным» и «возможным» стремительно сокращается.

        

Значит, однажды я снова увижу моё любимое, милое Cолнышко — именно такой, какой узнала её в тот день, когда впервые подняла на руки крошечным, нежным щеночком.
Чтобы снова любить — не в вечности и не в памяти, а наяву: тепло, нежно, по-настоящему.

А пока я знаю одно: моя любовь и Анечкина жизнь не закончились, а лишь временно изменили форму.
Они перешли в состояние сохранения.

 

Я не утверждаю, не убеждаю - лишь делюсь тем, что стало моей реальностью.

         И если вы когда-нибудь окажетесь перед такой же бездной, которая будет казаться окончательной, — не спешите ставить точку.
         Это не конец, а всего лишь граница — граница эпох, за которой начинается новое понимание возможного.

        

         Наша с Анечкой история начиналась с её появления, с любви,  нашего счастья и тепла, которые оборвала острая, мучительная боль утраты, казавшаяся безвозвратной точкой.

         Но благодаря учёным и специалистам компании «КриоРус» у нас теперь есть осязаемая надежда — путь к новому циклу,
где вновь родится воссозданная маленькая жизнь
и вместе с ней к нам вернутся
счастье, бесконечная верность, любовь и тепло.

Прямо сейчас эта история ещё пишется —
под надёжным присмотром холода, на границе застывшего времени,
в ожидании скорого будущего.

Будущего,
в котором я снова увижу моё Солнышко — Анечку,
не в воспоминаниях,
не во сне,
а наяву.