Вы здесь

Допинги. Алексей Васильев, Михаил Уткин

Григорий Яношев сосредоточился на грифе задолго до своего выхода. Прочее осталось по ту сторону сознания – чемпионат, суета в раздевалке и ненужное, но обязательное напутствие тренера.

Он даже не слышал, как его объявили, и скорее угадал, чем почувствовал крепкий толчок Алехина.

– Пошел! Покажи им!

Тяжелоатлет Григорий Яношев под шум трибун поднялся на подиум.

– …Он просто влюблен в штангу! – восторженно сказал Эрмат, прибавляя звук. – Он…

– …троекратный чемпион мира, – опередил его обретший голос телекомментатор. – Собственный вес спортсмена – сто одиннадцать килограммов, заявленный вес снаряда – двести семьдесят пять. В случае выполнения упражнения речь идет об абсолютном…

– Переключи, – попросила Даля.

Эрмат с негодованием посмотрел на нее и лишь поудобнее устроился в кресле.

Гигант на экране, не отрывая взгляда от штанги, опустил ладони в поднос с магнезией.

…Для Яношева сейчас существовал только гриф. Его единственный друг, его вечный враг, его бесстрастный партнер, его жизнь, его цель. Григорий шагал к сверкающему стержню, не отрывая от него взгляд.

Будто сквозь густую вату донесся сигнал, и Яношев перестал быть человеком. Он – сгусток энергии, сжатый телесной оболочкой.

Ступни под гриф. Симметрично: по линии плюснефаланговых.

– Профи, – сказал Эрмат. – Как силы бережет!

– Что? – не поняла Даля. На экран она старалась не смотреть.

– Часто удобное положение ног ищут уже в наклоне, – объяснил Эрмат. – А каждая секунда в такой позиции – энергозатратна. Толчок на самом деле – непрерывное движение. Подошел – толкай.

– …я уверен, он возьмет вес, – пообещал комментатор. – Смотрим!

…Наклон. Пальцы в замок. Присест.

Рывок!

Согнуть колени, завести под гриф.

Веса не существует. Нет блинов по краям.

Подрыв – подбив – подсед!

Голову назад – чтобы не зацепить подбородок, пропуская гриф к самой шее.

– Фу, – сказала Даля с отвращением, увидев, как глубоко стальной стержень продавил кожу.

– Многие боятся пережать сонную и принимают ниже, – заметил Эрмат. – На грудь. Чемпионов среди них нет.

Даля отвернулась.

…Встать из приседа – невозможно.

Организм лихорадочно пожирает себя. Потоки бурлящей крови уносят продукты распада, сбрасывают через кожу и слизистую, но неминуемый токсикоз с его головной болью и кислой сухостью во рту – потом, потом, потом, а сейчас, взамен, сердце дьявольским поршнем закачивает в мышцы полученные мегатонны энергии.

Полуприсед – посыл – уход во второй подсед. Выталкивание!

– …Безупречно! – вскричал Эрмат. – Вот это вылет!

…Улавливание. Руки прямые, лопатки замкнуты, голова вперед!

Встать!

Трещат икроножные. Во вздутых жилах бушует пламя.

Выход из второго подседа.

Удержание.

Держать! Держать! Держа-а-а-ать!!!

Левый локоть взрывается отчаянной болью. Гриф проваливается и скользит назад. Организм, сжигая себя без остатка, вбрасывает в мышцы последние порции силы – и Яношеву удается отступить, «догнать» гуляющий гриф, выровнять его над линией тела. Но лишь на миг удается, а в следующий черно-алая боль становится нестерпимой. Она разрывает сознание, и цветные круги плывут перед глазами…

– …Не понял, – удивленно сказал Эрмат. Даля равнодушно повернулась к экрану – чтобы увидеть, как неестественно и страшно выгибается рука чемпиона.

…Яношев не успел скинуть снаряд – верил до конца, что удержит. Штанга с чудовищной силой грохнула по спине, и мир взорвался черными брызгами. В вязком небытии осталась лишь боль, яркая настолько, что смогла удержать тающее сознание. Яношев открыл глаза – чтобы посмотреть на нее. И увидел – в чьей-то неестественно белой безжизненной руке. Рука согнута наоборот – локтевая кость выпирала под бицепсом. На вывернутом предплечье синел знакомый шрам. Его шрам – порезался в детстве.

Он закричал.

…А к нему бежали люди, но уже не могли помочь – он проиграл, проиграл, проиграл…

 

Двое сидели в темном сквере напротив подъезда и ждали.

Адрес Василия Кличкина нашли в Интернете. Две недели выслеживали, знакомясь с распорядком чемпиона. «Встречу» решили провести в понедельник вечером, когда Василий вернется с тренировки.

Эдик сжимал в кулаке крохотную плитку мобильника.

– С левой чаще бей, – говорил он наставительно. – У него с этим туго. Сам бои смотрел.

Жора возмущенно вскинулся:

– А мне без разницы с какой!

– Тогда с любой! – сказал Эдик. – Еще и ногами можешь…

– Нет, это на крайняк. Сперва – по его правилам. По боксерским. Без ниже пояса, без локтей, без ног. Но если увидишь, что драка серьезная, тогда помогай.

Эдик гоготнул.

– Тогда уж тебе не до бокса будет, – сказал он.

– Но и раньше времени не кипеши. Зря я эту отраву глотал, что ли? Я его порву!

– Верю! Ладно. Видишь, фонарь рядом с подъездом? Старайся под ним крутиться, чтобы все видно было.

Он взмахнул телефоном.

– Постараюсь.

Жора по прозвищу Грива, бывший студент, изгнанный с первого курса аграрной академии, ныне – бездельник и признанный главарь немногочисленной шайки хулиганья, давно вынашивал задумку поединка с чемпионом мира по боксу с последующим размещением записи боя в Интернете. Если, конечно, одержит победу, хотя в этом он не сомневался. Будет чем похвастаться!

Грива, сам боксер-любитель, был уверен – штука получится презанятная. Она непременно взбудоражит Интернет и поднимет его личный авторитет на недосягаемые для прочих вершины.

И сейчас, притаившись в темноте, он чувствовал, как крепки его мышцы, как неутомимы, как готовы к будущему напряжению. Этот якобы чемпион в сравнении с ним просто хлипкий заморыш!

Из темноты послышались мягкие шаги.

– Это он, – шепнул Эдик, включая камеру на телефоне. – С тренировки. Машину всегда на стоянке ставит, до подъезда пешком добирается.

Жора вскочил. Эдик поспешил за ним, держа телефон в вытянутой руке.

– Уважаемые зрители… только у нас! – торопливо диктовал он. – Живой журнал «Бигбигбой продакшен» представляет! Кросспостинг приветствуется! Ютуб рулит! Бой века! Большой парень Георгий Грива против чемпиона мира в среднем весе Василия Кличкина!

Василий подошел к подъезду и открывал дверь, когда из сквера вышел бритый громила.

– Дай часы! – сказал он. – Надоело время спрашивать.

– Не курю, – ответил Василий. – Уйди. Изувечу.

В его голосе звенели опасные струны. Ситуация ясна. Наверняка в сквере сидит группа поддержки. Интересно, сколько? Если много, успеет уйти. Двое-трое – почему бы не познакомить их с собой поближе? Преподать соплячью, избравшему жертвой человека, месяц тому завоевавшего титул чемпиона мира по боксу в среднем весе, урок осторожности?

– Ну что тут? – из сквера появился второй. – Не тяни. Поехали.

Первый замахнулся. Эдик шагнул назад, поощрительно кивнув Василию, мол, пока не лезу, «все по-честному». Жора выстрелил кулачище в лицо Кличкину, желая снести его первым же ударом. Тот легко уклонился и провел беспощадную серию в корпус с завершающей двойкой в голову.

Жора покачнулся.

Эдик угрожающе нахмурился: «По-честному, кажется, не получилось».

– Ах ты! – взревел Жора и попытался схватить боксера в охапку. Словно и не было тех ударов.

Василий, прекрасно знакомый с клинчем, с легкостью провел короткую серию и ушел. Жора покачнулся, но устоял, и Кличкин почувствовал недоумение. Оно сменилось страхом, когда нападающий ударил с такой силой, что проломил защиту. Василий едва удержался на ногах. Отступая от приближающегося громилы, он наткнулся на скамейку и коротко взмахнул руками, удерживая равновесие.

Нападающий неуловимо быстрым движением оказался рядом. Размашисто, по-дилетантски ударил, но увернуться Василий все равно не успел – смог лишь расслабить шею, смягчая удар. Огромный кулак упал в лицо со скоростью метеорита. От столкновения с космическими силами мир вздрогнув, померк.

Нападающий с рычанием налетел, ухватил, швырнул. Василий влепился в стену рядом с дверью. Упал, тут же вскочил. Сознание протестовало, но рассуждать было некогда. Хулиган оказался сильнее. Настолько, что Василий попытался спастись бегством. Но не успел.

Грива, не владея техникой, шел напролом. Он уже не казался себе неуязвимым, а Кличкин не казался ему хлипким. В голове здорово шумело, а в теле появилась какая-то слабость. Главное, чтобы Эдик подхватил, в случае чего… Хотя от него толку мало.

Однако сам Жора продолжал казаться неуязвимым Василию. От прямого в подбородок лишь покачнулся, хотя ни разу в жизни еще Василий не наносил такого чистого удара – ведь нападающий совсем не защищался.

Когда Жора размашисто ударил сбоку, Кличкин снова не успел уйти – громила, несмотря на отсутствие техники, был чудовищно быстр, в то время как мир Василия все еще содрогался, приходя в себя после космической катастрофы.

Чемпиона влепило в стену, а нападающий стремительно приблизился, одной рукой прижал, не давая упасть, второй, точно молотом, ударил в живот.

Нокаут, подумал Василий. Померещилось, что он на ринге, но что-то непреодолимое мешает ему упасть, а судье – остановить бой.

Эдик рискнул подойти поближе – пусть изображение будет четче.

– Дай-ка я! – попросил он, не удержавшись.

Но Жора не слышал, яростно дыша, он избивал обмякшего чемпиона, совсем озверев от вида крови.

Желая захватить часть будущей славы вожака, Эдик направил камеру на себя, а потом с каким-то диким возгласом ударил Василия по лицу. Разошелся он быстро, бил уже двумя руками, забыв, что в одной зажат мобильник. Когда Жоре надоело держать боксера и тот медленно сполз по стене, топтал тело ногами, потом вдвоем с Гривой поднимали, снова роняли, били, били, били.

– Быстро ушел. Какой-то непрочный, – с досадой выдохнул Жора.

– Прочный! – сказал Эдик. – Удар держит. Но не наш.

И он пнул неподвижное тело. Оба часто и шумно дышали, Жора всхлипывал, его тошнило, все же несколько чемпионских ударов он пропустил…

– А еще лучшим считался! Что тогда остальные? Неплохая проверочка. Удалась, – сказал Эдик. – Чистый нокаут!

– Ладно, уходим.

– Погоди. Надо как-то… еще! Блокбастер же!

Василий застонал.

– Эй, боксер! Это называется золотой дождь, – услышал он голос, дошедший до него сквозь космические дали.

Сверху ударили две тугие струи.

– Снимаешь? – спросил Жора.

– Блокбастер! – ответил Эдик. Добавил громче: – Чемпиона уносят с ринга! Финиш.

Оба засмеялись.

– Валим!

…На Василия медленно упала искрящаяся мириадами разноцветных звездочек чернота.

 

Григорий Яношев шел по длинному прокуренному коридору. Навстречу неспешно шагали люди в белых халатах, толстая, неопрятная медсестра с отрешенным видом налегала на скрипучую каталку, не обращая внимания на стоны лежащего на ней человека, прикрытого грязной простыней.

Яношев ненавидел отделение травматологии. Сам когда-то побывал здесь пациентом…

После переломленной в локте карьеры тяжелоатлета он не оставил спорт. Любовь к нему выдержала череду больниц и операций. Об участии в состязаниях пришлось забыть, но Яношев продолжил спортивную жизнь – в качестве тренера.

В палате стоял мощный дух лекарств. На кровати, скрестив руки на животе, под прозрачной кислородной маской лежал молодой мужчина. Рядом с кроватью, словно хищный спрут, стоял какой-то аппарат, протянувший к бесчувственному Василию Кличкину многочисленные щупальца кабелей.

Боксер открыл глаза и медленно снял маску.

– Здравствуй, – сказал он тихо.

– Здравствуй, Василий. Смотрю, едва лег, уже выздоравливать начал! – преувеличенно бодро начал Яношев. – Смотри-ка, к февральскому бою будешь готов!

Он вывалил из большого пакета на прикроватную тумбу фрукты и йогурты.

Губы больного тронула угрюмая усмешка:

– С меня хватит. На ринг больше не выйду.

Повисла длинная пауза.

– Что? Не говори ерунды! – сказал Григорий. В его голосе послышались и злость, и боль, и недоумение.

– Спорт глуп. Последний антидопинговый кодекс его уничтожил. Спорт умер.

– Да плевать я хотел на этот кодекс! Подумаешь! Что с того?

Зеленая линия, до того неторопливо ползущая по черному экрану осциллографа, задрожала. Лицо Кличкина побагровело, глаза лихорадочно заблестели.

– Так ты не знаешь? Не знаешь? А я знаю! Ты не видел моей медсестры? Нет? Молодая такая девка, красивая! Как эта… ну из рекламы… она должна бы мною восхищаться – чемпион, победитель, боец… а она? Смотрит на меня с жалостью, с презрением, еще черт знает с чем она на меня смотрит. Наверняка видела, как меня дубасили!

– Как видела? – не понял Яношев.

– Как… просто! Видео в Интернете болтается. Не знал? Тоже можешь глянуть, кстати.

Яношев выругался.

– Так это они специально, что ли?

– Конечно, – сказал Василий.

– Но…

Зеленая линия пошла крупными неровными волнами.

– Ребята – любители. Мне утром рассказали. Их поймали на следующий день. Занимались в подвале, кололи химию. Профессионалами не были – неинтересно, мол. Но драться желание было. Силой меряться. Ну и нашли меня, выследили. Чтобы померяться…

– Но их же поймали? А вдвоем можно любого одолеть…

– Да что там…

Василий закашлялся.

– Не одолели, – сказал он. – Швырнул, ударил. Сперва он один бил. Я сразу отключился. Потом били вдвоем. Как – уже не помню. Вот тебе Z-глютамин и FG-карнитин! Только, в отличие от них, я не имею права его использовать! Но в чем тогда смысл этих запретов, думаю сейчас? О какой «чистоте» идет речь? Любой может стать суперменом. Любой – кроме меня. Я же спортсмен. А что ему моя подготовка? Зачем тогда мне этот бокс? Я лучше тоже в подвале… А потом найду их и посмотрим, кто сильнее. Бывший боксер-профессионал, а ныне любитель, не скованный нелепым ханжеством, или подвальный сопляк.

Василий потянулся, водрузил маску на лицо и закрыл глаза. Яношев молча вышел из палаты. Его шатало как пьяного. Еще один из лучших ушел.

«Проиграл, проиграл, проиграл»…

 

– …«В преддверии зимней Олимпиады 2014, – читал вслух Дзай Бацу, – группы спортсменов из России, США, Финляндии и ряда стран объявили… забастовку».

Дзай Бацу выключил монитор. Обведя растерянным взглядом коллег, сказал:

– Это сенсация. Очень нехорошая сенсация.

– Положение критическое, – согласилась Капрани. – К нам уже направили сотни тысяч запросов – от болельщиков до руководителей государств.

– Пусть, – жестко сказал Жан-Франсуа Паунд. – От комментариев отказаться. Нежелание спортсменов участвовать в соревнованиях – их решение. Мы его уважаем.

– Но как быть с тем, что участники акции – лучшие спортсмены мира? – спросил Дзай Бацу.

– Это не лучшие спортсмены, – отрезал Жан-Франсуа. – Это ничтожества, построившие свои карьеры обманом. Мы просто вывели их на чистую воду. И мы не потерпим ультиматумов! Чем бы это ни грозило.

– Речь идет о престиже спорта, – заметил Дзай Бацу.

– Если заниматься его профанацией, о престиже речь не идет в принципе, – процедил Жан-Франсуа. – Она даже не о спорте. О состязаниях фармацевтических компаний и специалистов по составлению стероидных меню. Спортсмен же выключен из процесса, он – не более чем приставка к допингам. Но зачем он вообще тогда нужен? Играть роль второго плана? А вы еще рассуждаете о престиже.

Дзай Бацу промолчал. С химией он был знаком не понаслышке, и вовсе не как член BАA – Всемирного антидопингового агентства. Как бывший спортсмен, много лет бомбардировавший свой организм мощными добавками.

– …И все же спорт убил себя сам, – сказал Дзай Бацу. – В оправдание скажу – это было неизбежно.

Они с Яношевым сидели на балконе «Champs Elysees» и неторопливо угощались рубиновым «Марвин Руж». Вкус вина был отравлен – еще бы, вместо любования видами вечернего Парижа они просматривали запись выступления главы Антидопингового агентства Жана Франсуа Паунда. Горечи добавлял и рассказ Дзай Бацу о неумолимости главы BАA.

– Допинги в спорте присутствовали всегда, – продолжил Дзай Бацу. – О чистоте достижений речи никогда не было. Просто на многое закрывали глаза.

Григорий кивнул. Ему ли не знать это!

– Но условия изменились. Сейчас без допингов жизнь спорта невозможна. Хотя есть те, кто этого не понимает.

Григорий поморщился.

– При чем здесь непонимание? – сказал он. – Это рост, расширение границ возможностей организма, это силы для побед и рекордов! Все равно человеческий фактор играл, играет и будет играть главную роль! Запрещать стероиды в спорте – бессмысленно. Никаких кодексов! Я неделю назад был у Кличкина, слышал уже, а то и видел? Парня разгромили на пороге дома двое хулиганов. Скажи, они будут смотреть, как он выступает? Зачем? Они бы выступили лучше! Но это частный случай. Хулиганье! Но сам факт! Факт того, что любитель во много раз сильнее профессионала! Пусть ненадолго – организм всегда делает откат, но каждый раз здесь и сейчас сильнее! А можешь представить зрителя, что, будучи в десять раз сильнее, пришел смотреть выступления прошлых любимцев и сел в первый ряд! Да-да, в первый, и сидит там, да еще и восхищается! Можешь представить? Я не могу! Это абсурд, абсурд, а ситуация давно вышла из-под контроля BАA. Да их упразднять пора, а не расширять полномочия!

Григорий распалился, забыв, что Бацу тоже член агентства, хоть и не согласный с его политикой в целом.

– Ну, изменились условия, изменились, они что, не видят? – почти кричал он. – И спорт, если желает сохранить себя, должен измениться.

Дзай Бацу согласно кивнул.

– Паунду об этом говорить бесполезно, – заметил он. – Я на принятия решений повлиять не могу. Жан Франсуа давно уже смотрит косо. Невозможно работать! Невозможно вырабатывать какие-то совместные решения!

– Может, – выдохнул Григорий, – нам стоит поискать тех, кому покажется невыгодным новый кодекс? Заинтересовать их? Тогда мы сможем как-то повлиять на агентство.

– Возможно… Но агентство полностью независимо. А главную скрипку играет Паунд. Голоса остальных членов мало что значат – это я знаю на себе. А Паунд ненавидит спорт всей душой.

– С какого года кодекс вступает в силу?

– С четырнадцатого, – сказал Дзай Бацу. – Как раз под зимнюю Олимпиаду.

– Они погубят и ее. Разорвут в жалкие клочья. Паунд не понимает, что делает.

Дзай Бацу грустно улыбнулся.

– Его не пугает даже «забастовка».

– Значит, будет провал, – сказал Яношев.

– Да. Агентство действует чересчур жестко. Паунд словно одержим.

– Да он просто ненавидит спорт! И это тупик. Мы с тобой сейчас пьем вино на похоронах.

На прощанье Яношев сказал:

– Подумай над тем, что я говорил о тех, кому кодекс может оказаться невыгодным.

– Попробую, – сказал Дзай Бацу. – И все равно это тупик. Ничего нельзя сделать.

«Проиграл, проиграл, проиграл…»

 

Суббота выдалась по-осеннему унылой – серой и сонной. В сквере влажно вздыхали желтые клены. Девушка шагала быстро, устремленно, впереди спутника, крепко держа его за руку. Эрмат едва поспевал за Далей – желания ввязываться «во все это» не было.

Они подошли к невысокому крыльцу. Эрмат хмуро оглянулся – не заметил бы кто.

Стилизованный под нечто сказочно-старинное навес над крыльцом не защищал от вездесущей мороси. На затейливых завитушках перилец скапливались крупные бусины влаги. Эрмат поежился – по шее ползли холодные капли – и скептически посмотрел на тяжелую кованую вывеску.

«Школа магии».

Он усмехнулся.

Даля вдавила широкую кнопку, стилизованную под выступающий из стены валун, покрытый трещинами и «загадочными письменами». С тяжелым каменным скрежетом дверь ушла в сторону, и девушка втащила спутника в открывшийся проем.

– Молодой человек, – строго сказал встретивший их в крохотном коридорчике высокий, худощавый и чернобородый мужчина, одетый в фиолетовый, расшитый золотыми звездами и полумесяцами халат. – По вашему недружелюбно-презрительному взгляду вижу, будто вы подумали – здесь контора очередного потомственного колдуна, и с усмешкой ждете глупых невразумительно-загадочных речей? Вы не хотели идти, но ваша подруга, – он поклонился Дале, – менее скептически настроенная, привела вас едва ли не силой.

Девушка локтем сердито пихнула Эрмата в бок.

– Я лишь скажу, – продолжил мужчина, – что сотворю сейчас колдовство. И денег не возьму – вы сами завтра зачислите их на счет заведения. А если не понравится наша магия – оставите нас ни с чем. Здесь серьезное научное учреждение, между прочим, – понизил он голос. – Пока объем заклинаний невелик, но они очень действенные. Очень! Что до бутафории – так ведь многим нравится подобная атмосфера. Например, вашей прекрасной спутнице.

Эрмат поднял голову и задумчиво посмотрел на гипсокартонный потолок.

– Руки пока не дошли, – не растерялся «маг». – Вы проходите. Осторожнее – ступеньки.

Он пригнулся и первым шагнул в арку в конце коридорчика. Сразу за ней начиналась узкая лестница, ведущая вниз. Скорее всего – бывший подвал, подумал Эрмат и ругнулся вполголоса, едва не сверзившись.

Помещение напомнило Эрмату излишне мрачную пещеру с бугристыми псевдокаменными сводами и разлитым по углам «зловещим» зеленым сиянием. В дальней стене было несколько дверей – разумеется, из грубого вида досок, обитых широкими полосами темного металла, а посредине «пещеры» стояло высокое резное кресло, куда его немедленно усадил «маг».

– Приступим, пожалуй, – сказал он. – Жаждущих много, а потому не стоит медлить.

Одна из дверей с непременным скрипом отворилась, и в «жилище волшебника» появилась миниатюрная девушка. Ее темно-розовое шелковое платье-кимоно красиво облегало стройную фигурку, а глубокое декольте мощно и, без сомнения, магически притянуло взгляд Эрмата. На миг он даже позавидовал «магу» – настолько волнующе тяжелым было колыхание под тонким шелком. Даля тут же пихнула его локтем. Он послушно поднял взгляд – и встретился с огромными, словно два серых озера, миндалевидными глазами. Невольно посмотрел на пухлые губки и тут же дернулся инстинктивно, прикрывая многострадальные ребра. Вошедшая поклонилась – и вновь включился могучий, магический – уж теперь-то Эрмат был в этом уверен! – магнит, притянувший его взор к…

– Здравствуйте, – сказала девушка глубоким голосом. – Сейчас мы обучим вас одному ценнейшему заклинанию, заклинанию таинства испепеляющей любви богов, за обладание которым сорок времен назад сорок королей отправляли свои сорок армий на сорок сторон света – и ждали сорок лет, но так ничего и не дождались.

Она загадочно улыбнулась.

– Ладно. Только скажите, в чем суть этого вашего заклинания. Это не опасно? Если действительно что-то эдакое, – Эрмат неопределенно пошевелил пальцами, – э-э… ну…

Даля презрительно фыркнула.

– Все просто, – сказал «маг». – Ничего опасного. Сначала мы подвергнем вас небольшому испытанию. Узнаем, восприимчивы ли вы к магии. Вы согласны?

– Хорошо. Что требуется? – Эрмат скептически улыбался.

– Для начала придумайте две фразы. Первая будет вас заколдовывать, вторая – расколдовывать. Фразы эти лучше записать, и еще я кину их вам на e-mail, ведь вы помните сказку о халифе и его верном визире, превративших себя в сов и забывших слово, что должно было их расколдовать?

Эрмат прищурился. Где-то из-под бугристых сводов доносились звуки многоквартирного дома – бормотание воды в трубах, рычание дрели, детские визги, – и все это здорово мешало сосредоточиться, настроиться на «магический» лад.

– Первая пусть будет «максимальный вес», а вторая… вторая – «последний подход», – усмехнулся Эрмат.

Красавица в розовом платье прыснула.

– Можно я буду произносить его заклинания? – сердито сказала Даля. – А то он…

Маг кивнул.

– Его первая – «Я твоя, милый. Иди ко мне. Я люблю тебя!», а моя – «Возьми меня, Эрмат!». Вторая – «Это было прекрасно! Я люблю тебя», – дерзко сказала она. – И пусть она действует сразу на нас двоих. Первые тоже буду говорить я.

– Замечательно. Теперь у вас есть заклинание. Сейчас необходимо проверить реакцию ваших организмов. Все-таки это больше медицина, и, к слову, у нас есть все необходимые сертификаты. Итак. Проверим пульс, потоотделение, сделаем кардиограмму… обычная отработанная процедура. Кайяна поможет вам раздеться.

Девушка в розовом платье с улыбкой шагнула к Эрмату. Он не мог оторвать взгляда от ее влажных губ. Вырез на груди был умопомрачительным и обещающим. Бедра туго обтягивал тончайший шелк. Большая, тяжелая, горячая и мягкая грудь на миг прижалась к животу парня.

«Наверное, ей понравятся мои мышцы, – довольно подумал он. – Они у меня что надо».

Р-раз! – и куртка Эрмата вместе с футболкой уже в руках девушки.

«Теперь-то она в этом убедится».

Он, словно невзначай, поиграл мускулатурой.

Кайяна кротко, но решительно нажала на плечи, усаживая его в кресло. Мягкие губы коснулись щеки, обжигая ее сладким дыханием, в ухо вполз сладкий шепот:

– Здесь, здесь и здесь…

Маленькие прозрачные присоски прилепились к телу. Маг смотрел внимательно. Потом достал из складок халата ноутбук. И вдруг вонзил яростно засверкавший взгляд в глаза Эрмата! Тот беспомощно мигнул и застыл.

– У кресла высокая спинка, на нее можно откинуть голову. Кресло слегка поскрипывает под весом. Вы чувствуете спиной гладкую поверхность благородного дерева! – сказал «маг».

– Да, чувствую…

– Вы расслаблены. Вы спите.

– Да…

Эрмат медленно начал проваливаться во тьму.

– Вам нравятся ноги Кайяны! – напористо, с какими-то сутенерскими интонациями сказал «маг».

– Да…

– Вам нравится ее грудь!

Кайяна скользнула ближе, интимно шепнула:

– Не бойся… скажи…

– Да…

– Сейчас вы больше всего хотели бы заняться…

– Да, да, да!

Потом была чернота.

– Ну, вот и все. Заклинание выучено. Запомните выбранные фразы и используйте. Если вам не понравится то, за что бились сорок королей, вы можете не платить. Впрочем, уверен, завтра деньги будут у нас – ведь заклинание периодически следует обновлять, его сила постепенно гаснет, а мы не работаем с мошенниками. Впрочем, в вас я не сомневаюсь.

– Что за ерунда? А когда все начнется? – Эрмат помотал головой, надевая одежду.

– Да подожди ты, – с досадой сказала Даля. – Подарочек-то на день рождения…

– Положитесь на вашу спутницу, – улыбнулся маг.

– Теперь я, – сказала Даля и уселась в кресло.

– Только без этих ваших… штучек, – пригрозил Эрмат.

– Пройдемте, – мягко сказал маг. – Не беспокойтесь. Вашу спутницу я буду спрашивать только о вас. Мужчины, более склонные к полигамии, легче и сильнее поддаются воздействию незнакомки, потому была необходима помощь Кайяны.

Даля обожгла Эрмата ненавидящим взглядом – у того даже ребра зачесались в ожидании крепкого и острого тычка.

«Маг» открыл одну из дверей, и Эрмат оказался в крохотном зальчике с ожидаемым «средневековым» дизайном. В центре – могучие деревянный стол с креслом и «старинный» светильник – электрический, правда. На столе лежали грудой глянцевые журналы – частью медицинские, частью эротические.

– Можете подождать девушку здесь. Не волнуйтесь, – сказал маг. Увидев, как скептически Эрмат изучает журналы, добавил: – Наслоение эпох, и неизбежный с тем диссонанс…

Сокрушенно покачав головой, он вышел. Раздался металлический лязг, и Эрмат понял, что его заперли. Он страшно обозлился, но еще больше – обеспокоился. Даже набрал эсэмэску с адресом «школы» и отправил приятелю.

Далю пришлось ждать долго – часа полтора. Эрмат здорово извелся к тому времени, как громыхнул замок.

– Прошу, – сказал «маг». – Теперь вы владеете редчайшим заклинанием, которое безнадежно пытались заполучить сорок королей…

Сзади стояла Даля – целая и невредимая.

– Извините, что заставили ждать, – улыбнулся маг. – Кайяна, проводи гостей.

Девушка довела их до двери и улыбнулась на прощанье.

Оказавшись под дождем, Эрмат обескураженно покрутил головой. На улице уже стемнело, из лилового неба сыпал все тот же мелкий колючий дождь.

Они торопливо пошли по улице.

– Так и не понял, чем эти шарлатаны занимаются, – сказал Эрмат.

– Скоро узнаешь, – ответила Даля. – Ты еще не родился.

– В семь вечера! – возразил Эрмат. – Уже начало восьмого.

– В полдевятого, – отрезала девушка. – Я вчера специально твоей маме звонила, спрашивала.

Пока дошли до метро, у Эрмата промокла куртка, и ему казалось, что на спине нагло расположился огромный слизняк.

– Ерунда какая-то, – всю дорогу повторял Эрмат.

Когда пришли домой, настроение у него совсем упало. Если в этом году и был самый нудный, отвратный и бессмысленно проведенный день, то это был день его рождения.

– Налей шампанского, именинник, – сказала Даля.

Эрмат разлил в два бокала шипящий напиток. Его немного мучила совесть – все же дареному коню в зубы не смотрят, а Даля, несомненно, хотела преподнести какой-то удивительный сюрприз, и не ее вина, что не удалось, – по всему видно, старалась. Потому, не желая ее огорчать, он улыбнулся. Девушка нарезала фруктов. Бокалы, сдвинувшись, зазвенели.

– До дна, – сказала Даля. – А потом поцелуй меня!

Эрмат едва коснулся ее губ, как Даля отпрянула и сказала:

– Я твоя, милый! А ты – мой! Я люблю тебя!

…Сорок королей, без сомнения, знали, на поиски чего следует отправлять свои сорок армий.

Сердце дрогнуло и, пропустив удар, остановило ток крови. Через миг сознание заполнили клубы пряной грозовой громады. Она исторгла слепящую молнию, которая подожгла застывшую кровь. Организм сотряс багровый удар – это решительно и мощно толкнулось сердце, и пылающая плазма смешалась с пряным туманом. Запертая тесными трубками артерий и вен, она превратилась в жидкий огонь, устремившийся вниз. Эрмат задохнулся, чувствуя, как все сильнее и чаще его захлестывают горячие волны.

– Подожди! – захохотала Даля. – Теперь я! Возьми меня, Эрмат!

Сладкая тяжесть немедленно овладела всем ее телом, и она была нестерпима. Девушка, не в силах сопротивляться, жалобно вскрикнула и выгнулась в горячих судорогах.

Рыча, Эрмат повалил ее на пол. Сладкое жжение было мучительно острым, а он никак не мог избавиться от тесной одежды.

– Быстрее! – простонала Даля.

Они покатились по полу. Сшибли столик – грохнуло, разбилось блюдо с фруктами, зазвенели фужеры, и сладкая пена шампанского залила разлетевшиеся кусочки ананаса.

Чувствуя, как нетерпеливо дрожат жадные руки на бедрах, Даля закричала. Его пальцы то сжимали ее горячую грудь, то возвращались ниже и наконец подняли ее над городом, над миром, над звездами, подняли в небесные чертоги богов – и бросили на диван. Сверху немедленно навалилось горячее тело, крепко вжимая ее в подушки, но, желая этой тяжести, она сама подавалась навстречу…

А желание терзало их все сильней. Они словно стали удивительным единым существом, исполненным страсти, созданным для ее сладких мук, живущим ею и не имеющим возможности ее утолить.

…В жарко-сладком угаре не заметили, как убежала ночь, а когда, истощенные, попробовали найти в себе силы передохнуть, смогли оторваться друг от друга лишь на мгновение, показавшееся мучительной пыткой.

И снова в пряном небе вспыхивали звезды и рождались галактики, а по соединившимся телам прокатывались огненные волны, наполняя каждую клеточку безумием, и крик тоже был один на двоих.

Безумная жажда плоти жгла неистовым огнем. Овладевшее ими сверхчувство было настолько острым и сильным, что оба ощущали себя богами – богами любовных безумств.

– Это было прекрасно, Эрмат! – крикнула, задыхаясь, Даля. – Я люблю тебя!

И они ощутили, как стремительно покидает их нечто могучее, незнакомое остальным. Когда оно ушло окончательно, едва не заплакали от ощущения колоссальной потери, чувствуя себя несчастными, брошенными, покинутыми божественной силой.

Эрмат отдышался и с удивлением осмотрел себя. Грудь и живот представляли собой огромный багровый синяк, все тело покрывали глубокие ссадины и кровоточащие следы зубов. Грудь и бедра Дали были в розовых пятнах от его пальцев и губ.

Эрмат машинально взглянул на часы – и попытался встать. Изможденному, ему не сразу это удалось. Еще труднее было одеться.

Выходные кончились.

 

– Что это было? – первое, что мог спросить Эрмат вечером, когда немного пришел в себя. Измученный организм жаждал отдыха, рабочий день показался невыносимой пыткой.

– Ночь любви, – улыбнулась девушка. Она лежала, разметавшись на простынях, видимо, так и не смогла встать. Охнула, когда нечаянно коснулась своего бедра. На нем расплылся огромный синяк.

– Это что, заклинание твое? – спросил Эрмат.

– Как тебе мой подарок? – сказал Даля. – Хорош?

– Это… это… – не нашел слов Эрмат.

– Сегодня я заплачу им, – сказала Даля.

– Это невозможно, – покачал головой Эрмат. – Что это – наркотики?

 

Вечером он поспешил в «Школу магии».

– Мне нужно знать, как вы это делаете, – сказал Эрмат. – Это опасно?

– Вижу, вам понравился подарок, который сделала ваша подруга? – сказал маг.

– Понравился. Но я бы хотел знать, что это.

– Разве Даля не объяснила вам суть нашей работы? – спросил маг. – Я дам почитать некоторые мои статьи, изданные, между прочим, во многих научных сборниках. Уверяю, беспокоиться не о чем. А сейчас вкратце расскажу, раз вы до сих пор в неведении. Ох уж эти женщины, – улыбнулся он. – Им бы только результат, верно? Не то что мы, – и лукаво подмигнул Эрмату. – Медицинское исследование показало, что вашему здоровью мощные гормональные всплески не повредят. Дальнейшая техника – ввод в гипноз и поиск в памяти нужных эмоций. Датчики зафиксировали самые сильные, а я связал выработку гормонов во время эмоции с фразой-заклинанием, ну и усилил насколько смог. – Маг снова улыбнулся. – Потом я нашел успокаивающе воспоминание, и ввел его для отмены первого.

– Что за вещества такие? – хрипло спросил Эрмат.

– Гормоны, нейромедиаторы – химическая суть эмоций. Эмоция возникает под их воздействием, но и они начинают вырабатываться при воспоминании эмоции. Кстати, за это открытие некоего медика звали в одно престижнейшее западное заведение, а десяток других был готов выделить баснословные гранды. Но я отвлекся. Мысли о сексе или воспоминания о нем провоцируют выброс определенного набора веществ. А их выброс, соответственно, стимулирует желание. Большой выброс – большое желание, не так ли?

Эрмат хмыкнул.

– Кстати, не рекомендую слишком часто пользоваться, – добавил маг. – Я говорил вашей девушке, но, похоже, она была слишком в восторге, чтобы… Организму нужно время, чтобы восстанавливаться после стресса и перезаряжать гормональный аппарат.

– А вы уверены, что это безопасно? Сначала я думал, Даля погадать хочет или что-то вроде этого… женские глупости, в общем.

– Да, – сказал маг. – У меня есть все необходимые бумаги. Видите ли, я бывший работник медицинского исследовательского центра… Думаю, через некоторое время подобные «школы» станут не редкостью, и скептицизм, взращенный многочисленными лавочками шарлатанов, поубавится. Да, забыл сказать – если вам надоест, приходите, мы мигом зачистим умение и сделаем как было.

– Всего хорошего, – торопливо попрощался Эрмат.

 

…Эрмат увлекался тяжелой атлетикой. Много времени проводил в спортзале, ездил на соревнования, читал специальную литературу и был истинным приверженцем тяжа. Из всех телевизионных передач он признавал только спортивные, из всех меню – олимпийские, из всех чемпионов – Григория Яношева. В году, когда Эрмат заработал второй взрослый, Яношев получил несовместимую с дальнейшей карьерой травму.

Вскоре Эрмат стал мастером спорта, а еще через несколько лет произошло радостное событие – после победы в городских соревнованиях ему сделали сказочное предложение, и он стал подопечным Яношева. Эрмат был счастлив, что кумир стал его тренером.

Даля никогда не одобряла его чрезмерной увлеченности. Тяжелая атлетика казалась ей каким-то ужасным, опасным для здоровья занятием, а спортзалы в ее воображении были похожи на камеры пыток, полные недоброго железа. К тому же она терпеть не могла спортивного меню – всех этих банок с протеинами, аминокислот и витаминов. О том, что он добавляет в меню спецдобавки, Эрмат девушке не говорил – достаточно и того, что ее передергивало всякий раз, когда с помощью яиц в скорлупе, молока, протеина, истолченных «таблеток» и миксера Эрмат готовил себе завтрак, отказываясь от свежесваренного кофе и булочек.

Однако все это не мешало им вместе мечтать о времени, когда Эрмат станет мастером-международником и ему не придется больше работать, а зарабатывать он будет, побеждая на выступлениях и соревнованиях. Сам Эрмат не сомневался в таком будущем – с его-то увлеченностью и таким тренером!

После подарка, устроенного Далей на его день рождения, ему пришлось пропустить несколько тренировок – организм был не в состоянии выдерживать субмаксимальные нагрузки, необходимые для стимуляции сверхвосстановления мышц. Сама мысль о штанге на какое-то время сделалась ему противной. Он связался с Яношевым и сказал, что заболел.

Потом Яношев в очередной раз уехал по делам своего движения во Францию, и, пользуясь его отсутствием, Эрмат не показывался в спортзале полтора месяца.

 

– Нас спасет только чудо, – сказал Григорий. – Или внезапное изменение мнения членов ВАА на противоположное. Неужели ничего не сделать?

Дзай Бацу неопределенно пожал плечами.

– Я думаю, мы использовали все возможности.

Он позвонил через неделю.

– Есть кое-что. Три крупных чиновника спорта высказали интерес, вялый, конечно, но хоть что-то. Хотя вряд ли им удастся чего-то добиться, если и удастся их заинтересовать. Еще с тобой согласился встретиться один из известных мне владельцев крупного капитала. У него свои интересы в успехе Олимпиады – его компания вложила туда крупные инвестиции.

– Это немало, – сказал Яношев. – Когда?

– Сейчас.

– Где?

– В головном офисе компании «Норд».

– Еду.

– Это глава компании. Он достаточно амбициозен, а своим успехом компания во многом обязана ему. У него множество связей в самых различных сферах. В определенных кругах за глаза его называют Викинг – и ты поймешь почему. Постарайся его заинтересовать, если кто и способен на авантюру планетарного масштаба, так это он. Есть одно но – Торгвальд Лютенсвен предпочитает высокие технологии и все, что с ними связано. Если он чего-то хочет – он добивается этого. Возможно, допинги – то, что ему нужно.

– Спорт себя изжил, – безжалостно сказал Торгвальд Лютенсвен в самом начале беседы. – А вы мне предлагаете не что иное, как некромантию. Какой прок в занятиях спортом?

– Попробуйте объяснить это человеку, чья жизнь отдана спорту без остатка, – растерялся Яношев.

– Но зачем? – спокойно спросил Торгвальд. – Это пусть он мне растолкует прелесть своего занятия.

Григорий замолчал, сбитый с толку. Как объяснить, что это – стремление к победе, желание стать сильнее, лучше, совершеннее, преодолеть установленные природой границы и превзойти невозможное? Что это – необходимость завтра прыгнуть выше, пробежать быстрее, поднять тяжелее, чем с таким трудом смог сегодня? Как рассказать о том, чем он жил и яростно горел до травмы? Как описать то, чего после нее лишился?

И все же он попытался. Он говорил о людях, приносящих спорту невероятные жертвы. Об их отказе от обычной жизни, о фанатичной целеустремленности. О судьбах тех, кто отдал спорту всего себя. О неизбежных травмах, о краткости спортивной карьеры. Об удивительном счастье спортсмена, о его радостях, недоступных остальным, и о его Звездном Часе. Об испорченных связках и износившихся сухожилиях. Он пытался объяснить, что движет людьми, которым с детства ломают тела на гимнастических брусьях и которых в двадцать пять лет вышвыривают из спорта, как безнадежных стариков. Он размышлял и сам поражался той невероятной цене, которую готовы платить эти люди. Вспоминал об изношенном сердце тяжелоатлета и сломанных ребрах хоккеиста. И о планке, что с каждым днем поднимается выше.

– Это все не просто так, – говорил он.

Торгвальд Лютенсвен слушал горячую речь Яношева внимательно, но, казалось, она совсем не убедила его.

– А вот вам мой прогноз. Что творится сейчас – лишь предвестие необратимых изменений. Спорт как состязание, соревнование духа и воли, к которому вы относитесь с таким трепетом, – исчезнет. Интерес к подобному гаснет уже сейчас. Я не говорю, плохо или хорошо это. Зрелищность привлекает б'oльший интерес. Сами знаете, какие виды спорта все больше популярны. Более зрелищные. Думаю, через пару лет непопулярные виды исчезнут – сперва из программ крупных соревнований, потом – вовсе. Появятся новые – что-то вроде тех развлекательных шоу, которыми нас потчуют сейчас. Из разряда когда футболисты играют в костюмах жирафов и, помимо своей основной цели – загнать в ворота мяч, вынуждены уворачиваться от выпущенных на поле разъяренных быков. Скорее всего, участие в подобном будут принимать не спортсмены, а различные популярные люди. Спорт станет предметом развлекательных шоу. Появится множество новых видов и подвидов. Зрелищных, красочных.

– Но это не то, – сказал Яношев. – Спорт должен быть больше профессиональным, упор же только на зрелищность снижает результаты. Я не могу представить себе профессионала по бегу в жирафьих костюмах, отдающему этому занятию годы тренировок.

– Подождите с годами, – поморщился Торгвальд. – Эти шоу лишь первая ступень, а за ней будет и вторая. Спорт окончательно умрет, когда ликвидируют естественность человеческого тела, когда в результате достижений киборгизации и генной инженерии исчезнет одинаковость людей как природных или там божьих созданий.

«Он предпочитает высокие технологии», – вспомнил Яношев слова Дзай Бацу. Какого черта тогда согласился встретиться?

– Кое-что мы, кстати, видим уже сейчас, – продолжал Торгвальд Лютенсвен, – например, я знаю, что результаты спортсмена в некой форме могут зависеть от его экипировки. Это костюмы из материалов, уменьшающих трение и тому подобное. А скоро станут возможны хирургические операции – например, укорочение костей рук или удлинение костей ног, в общем, изменение тела – то самое изменение, кстати, которого спортсмен сейчас вынужден добиваться годами! Думаю, и к стероидам со временем отнесутся лояльно, к тому же химия не стоит на месте и шаг за шагом производит все лучшие, совершенные допинги, которые тела людей принимают с восторгом! Деваться будет некуда…

«Уже некуда».

– …Итак, когда успехи науки уничтожат нынешнюю трудозатратность достижений, когда наука сделает их получаемыми путем прямой перестройки организма на генном или тканевом уровнях – спорт просто-напросто вынужден будет спрятать бессмысленность за зрелищностью. Ну, и, конечно, будут созданы новые его виды, применимые к новым возможностям, но будет ли то спорт в вашем понимании?

Яношев улыбнулся.

– Но спорт уже эволюционировал… Беда в том, что он требует новых условий…

– Я не вижу места спорту в будущем. Хорошо, пусть даже Большому спорту, – отрезал Торгвальд.

Зря я пришел к нему, безнадежно подумал Яношев.

– Но зачем тогда вы согласились встретиться со мной? – спросил он вяло.

– Вас рекомендовал Дзай Бацу, – сказал Торгвальд. – И я понял, речь идет не только о спорте, но и об Олимпиаде. Ее будущее довольно тревожно, а у нашей компании есть кое-какие интересы в Сочи, разумеется, финансовые, и немалые. К тому же не каждый день встречаешь предложение спасти столь грандиозное для кого-то мероприятие. Мне стало любопытно. Пока я ждал вас, даже посмотрел ваше последнее выступление. Эффектно, согласен, и я искренне сожалею, что ваша спортивная карьера окончилась именно так. Но вы меня не убедили, к тому же я так и не понял, каким образом я смог бы разрешить ваш конфликт с ВАА. Наша компания не занимается производством новых стероидов. К тому же я не был знаком с людьми, о которых вы мне сейчас рассказывали. Теми, кто льет пот на тренировках и мечтает о медалях настолько сильно, что приносит такие крупные жертвы. Может, таких людей вовсе нет? Кончились? Простите, если обижу, но ведь вы в некотором смысле уже выпали из обоймы?

Торгвальд Лютенсвен встал, показывая, что разговор кончен.

«Проиграл, проиграл, проиграл…»

– Вы сказали, никогда не видели таких людей, – сказал Яношев. Он чувствовал себя уничтоженным. – Позвольте, я покажу вам одного. Это не займет много времени и ни к чему вас не обяжет. Просто больно знать, что есть люди, которые… У вас найдется час, чтобы посетить мой зал? Вы только посмотрите на часть тренировки одного из моих учеников.

Торгвальд задумался. Он не показывал виду, но ему было жалко Яношева. А все из-за чего? Из-за страшного бездумного увлечения, сродни карабканью по горам, «покорению» вершин…

– Хорошо, – сказал он. – Только прямо сейчас. И закончим на этом.

Лишь из уважения к Дзай Бацу, подумал Лютенсвен. Никакого любопытства он не испытывал.

Покажу ему Эрмата, решил Григорий. Он немедленно позвонил воспитаннику.

– Срочно в зал, – сказал он.

Эрмат застонал. Вчера они снова пользовались заклинанием.

«Скажу, что еще болею. Интересно, зачем я ему? Наверное, будет ругаться».

Торгвальд Лютенсвен усмехнулся, когда увидел Эрмата.

– Это и есть ваш целеустремленный охотник за медалями? – спросил он. – Гм.

– Что с тобой? – только и сказал Яношев.

Он с тревогой вгляделся в изнуренное лицо своего лучшего ученика. Когда тот, разминаясь легким весом, с топотом ушел в длинные низкие ножницы и едва удержал штангу, Григорий охнул и быстро посмотрел на Торгвальда. Тот казался невозмутимым.

Потом Яношев заметил синяки на руках воспитанника и быстрым движением приподнял его футболку. Выругался.

– Рассказывай, – сказал он звенящим от ярости голосом. – Что с тобой? В бои без правил подался?

– Любопытно, – заметил Лютенсвен. – Вижу, какой-то сбой?

– Никаких сбоев, – ответил Григорий. И добавил, повернувшись к Эрмату: – Продолжай.

Но показать Торгвальду, что есть увлеченный спортсмен, так и не удалось. Эрмат едва шевелился.

– Мерзавец, – прошептал Яношев. – Ну я тебе…

– Любопытно, – снова сказал Торгвальд. – Может, стоит узнать, что произошло? Я не прочь выслушать.

Он рассмеялся.

– Рассказывай, – непреклонно сказал Григорий Эрмату. – Это и есть твоя болезнь? Ты что же, ни разу здесь и не показывался, должно быть?

Эрмату было ясно – сегодня выкрутиться не удастся.

«Принесла нелегкая. Интересно, кто это с ним? Наверняка все из-за него».

Признание о Далином подарке разъяренный тренер выбил из него быстро. В присутствии Лютенсвена он наорал на своего подопечного и пообещал выгнать из спортзала. В глазах Яношева стояли слезы – такого позора он не испытывал даже тогда, на своем последнем выступлении.

Торгвальд, посмеявшись и утешительно хлопнув Григория по плечу, отбыл.

– Если еще раз придешь таким на тренировку – мы расстаемся, – сказал Григорий Эрмату. – Если это повторится – я устрою так, что перед тобой закроются двери всех залов.

С этими словами Яношев покинул своего подопечного.

«Я не вижу места спорту в будущем».

 

…Против своей воли, но Торгвальд все же несколько заинтересовался происходящими в спортивной жизни событиями. С помощью нескольких звонков он даже вышел на Паунда и попытался побеседовать с ним, дабы выяснить его точку зрения. Торгвальд всегда действовал напрямую. Однако, узнав, что речь пойдет о произошедших изменениях в кодексе, Жан-Франсуа отказался от беседы.

– Мне надоела эта шумиха, – сказал он. – Мне надоело в тысячный раз повторять: я, как здравомыслящий человек, против того, чтобы кто-то насиловал себя подобным образом. Когда мне предлагают выжимать из одних людей последние соки ради того, чтобы они развлекали других людей, – я отвечаю: этому не бывать.

– Но в том сам принцип борьбы, – недоуменно сказал Торгвальд. – Спортсмены идут на это добровольно, не вижу в том ничего плохого. Человек отдает свои соки в обмен на…

– Кто не видит? Вы? Господин Лютенсвен, это не серьезно. Кто вы такой, чтобы решать, что есть спорт? Повторяю – ни о каком безжалостно-потребительском отношении к спортсменам говорить я не желаю.

Глава Антидопингового агентства отключился.

Торгвальд пожал плечами.

«Видимо, спорт обойдется без меня. Хотя Паунд забыл попрощаться. И вообще был нелюбезен».

 

В переоборудованном под «Школу магии» подвале раздался тягучий медный звук.

– Клиент? – удивился Михаил. – Рановато.

– Наверное, не терпится… – сказала Кайяна.

– Открой.

…На пороге стоял громадный человек. И хотя он был стар, в серых глазах его сверкала неукротимая сила – так по крайней мере показалось девушке.

«Будто какой-то бог северного ветра, – подумала любившая древний эпос Кайяна. – Глаза человека, который не раз видел бушующие в ледяных морях шторма».

– Мое почтение. Торгвальд Лютенсвен, корпорация «Норд», – сказал гость. – Могу я поговорить с хозяином «Школы магии»?

 

Яношев брел вдоль финишной прямой биатлонной трассы. Синий спортивный костюм висел мешком на его огромной фигуре. Вышитый на куртке белый медведь – символ Олимпиады – выглядел сморщенным и жалким.

Красочное открытие, отрепетированное и фееричное, привлекло немалое внимание мировой общественности. Сияние и громкие побрякушки нравятся всем. Но Яношев знал, что на втором месте по популярности в эту зиму будет красочное закрытие Игр. Он уже несколько раз проходил мимо крошечных групп зрителей. Они громко хохотали и чокались дымящимися пластиковыми стаканчиками. Хватали сосиски из термоса и выглядели случайно забредшими любителями пикников в поисках экзотики. Но Григорий не смотрел на них, он раз за разом бросал взгляды, полные бессильной ненависти, на высоко воздвигнутую шикарную ложу с видом на финиш. Там из толпы оживленно переговаривающихся персон выделялся человек, стоящий в стороне и хладнокровно взирающий на лыжню.

– Франсуа Паунд собственной персоной! – раздался со спины могучий низкий голос, заставивший вздрогнуть.

Яношев обернулся и встретил холодный взгляд серых глаз Торгвальда Лютенсвена.

– Да, – сказал он, даже не удивившись встрече с Викингом.

– На первый взгляд неприятная личность, – заметил Торгвальд. – Да и на второй…

– Пришел убедиться, что со спортом покончено, – с горечью сказал экс-чемпион.

И он вновь посмотрел на далекую ложу.

Единственный не в олимпийской одежде, а в темном костюме, выглядывающем из-под небрежно накинутой на плечи длинной дубленки, высокий и худой как жердь, Паунд смотрел вниз с непроницаемо-равнодушным видом. Казалось, ему отпустили недостаточное количество кожи, чтобы обшить череп, и ее пришлось натягивать туго-туго. Однако это не разгладило многочисленных морщин, словно кожа изначально была старая, намертво ссохшаяся. Торгвальд ощутил сильный зуд в кончиках пальцев – так захотелось провести по тугой ребристой поверхности.

– Очень неприятная личность. Торквемада и только, – сказал глава корпорации «Норд», доставая из кармана пузатую фляжку и молча подавая ее Яношеву. Тот махнул два больших глотка и побрел вместе с Викингом к навесу неподалеку.

Навстречу поднялись мужчина и женщина и синхронно поклонились. Яношев не смог сдержать ответный поклон. Торгвальд улыбнулся, словно ему показали любопытный фокус.

– Великолепно! Я не устаю вами восхищаться, – сказал он.

Яношев смотрел непонимающе, но потом его внимание отвлекла группа фигурок лыжников, показавшихся из-за лесистого гребня.

– Григорий Яношев! – крикнул кто-то. Биатлонистов закрыл высокий и тощий мужчина. Из-за растрепанной копны длинных волос торчала длинная профессиональная камера. Подбежал второй – копия оператора и сунул к самому лицу Яношева микрофон на длинном штативе, словно кусок мяса в клетку опасного льва.

– Сэм Венера, телеканал «Спортекс». Здравствуйте, Григорий, – бодро заговорил он. – Вы не ответите нашим зрителям на несколько…

…Рановато, с удивлением отметил Григорий, всматриваясь в быстро приближающиеся фигуры спортсменов. Потом он подумал, что, наверное, необходимо подвести часы. При этом он ухитрялся что-то невпопад отвечать репортерам.

– …Таким образом, вашим планам не суждено было сбыться, – быстро говорил мужчина с микрофоном. – Кодекс, несмотря на сопротивление профсоюза спортсменов, был принят и…

Григорий не сразу понял, что ему показалось неправильным, но, когда спортсмены приблизились, чуть не ахнул – настолько быстро те двигались.

Неправдоподобно быстро.

Впереди несся канадский спортсмен.

Точно прибойная волна покатилась по трибунам – поднявшись от недоуменного шепота до восторженного крика, и вот ее пенистый гребень достиг его ложи, сбил, смял, закружил в ликующем водовороте.

– Снимайте, – закричал он, – да снимайте же!

Оператор среагировал мгновенно.

Яношев посмотрел на Торгвальда, но тот выглядел невозмутимым. Яношеву показалось, что разъяренный белый медведь с куртки Викинга насмешливо за ним наблюдает.

Торгвальд Лютенсвен тем временем не отрывал взгляда от Паунда.

«Ты забыл попрощаться».

…Стремительной тенью канадец несся по лыжне, и каждый шаг его в ширину был не менее семи метров. Позади шли русский и китайский спортсмены. Они не уступали в скорости лидеру.

Канадец, приблизившись к отметке, неуловимым движением скинул с плеч винтовку и прицелился. Пять выстрелов он произвел молниеносно – и все пули вошли в десятку. Канадец устремился к финишу.

Основная борьба развернулась между русским и китайцем. Второй нагонял, но русский решил оторваться на огневом рубеже. Не останавливаясь, он пять раз выстрелил в воздух, предпочитая бежать штрафные метры, чем вызвал восторженную бурю на трибунах.

Китаец замешкался – встречный ледяной ветер заставлял слезиться глаза, мешал целиться. Потеряв хладнокровие и не желая тратить время, он стал стрелять наугад, но время было упущено, к тому же он заработал столько же штрафных метров, сколько соперник. Но тот преодолел их быстрее, ведь он не мешкал у рубежа.

Трибуны вскипели, и их грохот оглушил Григория.

Он застыл в недоумении. Потом посмотрел на табло.

Яношев не верил глазам.

Только что был установлен новый неофициальный рекорд. Разница составляла…

Григорий протер глаза. Он ничего не понимал. Разница составляла две с половиной минуты! На секунду он даже пожалел, что в биатлоне официальных рекордов не существует.

Торгвальд неотрывно смотрел на Жана-Франсуа. Зуд в пальцах немного стих, и, глядя в растерянное лицо главы ВАА, Лютенсвен облегченно улыбнулся.

– Ну как? – спросил он Яношева. – Неплохо?

Мужчина с женщиной стояли, обнявшись за плечи, глядя на толпу, подбрасывающую спортсменов в воздух. Викинг хмыкнул и взял с пластикового стола пульт. Кликнул, и под навесом зажегся экран огромного телевизора. Оттуда также хлынул восторженный рев.

– Повтор утренней трансляции хоккейного матча. Одна шестнадцатая финала, – сказал Торгвальд. – Вы пропустили, потому, верно, и были расстроены. А Олимпиада меж тем становится сенсацией…

Через несколько секунд просмотра Яношев вскрикнул.

Сеча была жестокая, а хоккеисты больше походили на каких-то фантастических звездных гладиаторов. Что именно происходит на катке, понять было трудно, настолько быстро носились спортсмены.

Но вот крупным планом в замедленном повторе показали широкий взмах хоккеиста, потом шайбу, летящую в ворота, вратаря, невыносимо медленным движением тянущегося перчаткой в правый угол ворот… Вот черный диск ударяется в штангу и опрокидывает ворота. Вратарь стягивает маску, под ней – бледное, испуганное лицо. В кадр попадает табло, на нем счет – 19:23.

– Кажется, немного переборщили, Кайяна, – озабоченно сказал мужчина, внимательно глядя на экран.

– А по мне, в самый раз! – усмехается она.

– Да, гении, и это только начало работы, – сказал Торгвальд.

– Но что это? – вопросил недоумевающий Яношев. – Это…

– Все спортсмены абсолютно чисты перед комиссией. В их организмах ничего не найдут.

Торгвальд смотрел с усмешкой.

– Но как? Что это? Из-за чего?

– Благодарите своего сексуального ученика-штангиста. Он натолкнул меня на любопытную мысль. Вон ученые-маги объяснят.

– В сущности, для нашей методики нет разницы, какие гормоны-нейромедиаторы активировать в организме. Любое чувство, любая эмоция сопровождается определенной комбинацией химических веществ. Они неразрывно связаны, а первичность-вторичность заменяема. Например, если вколоть адреналин, человек получит мощный стресс сродни сильному испугу. Но при достаточно ярком воспоминании какого-то страшного события также происходит выброс адреналина. Похожий механизм срабатывает и с любыми другими чувствами и эмоциями. Гнев, ненависть, радость, экстаз, восхищение, умиление, нежность… Люди не умеют концентрировать внимание на воображаемом или вспоминаемом настолько сильно, чтобы химия эмоций активировалась по максимуму. Мы помогаем под гипнозом вспомнить нужное и привязываем к кодовому слову. Сознательное произнесение его активирует подсознательное воспоминание. В результате получаем выработку нужной дозы соответствующих веществ. Вы видели у спортсменов результат простых кодов-заклинаний, активировавших адреналин, норадреналин, дофамин. Но в дальнейшем поищем, как работают различные комбинации одновременно активирующихся эмоций. Можно будет придумывать новые и…

– Да, да, милый. – Кайяна ухватила профессора-мага за руку и прижалась всем телом.

– Вы создали допинги, которые нельзя обнаружить? Естественные допинги? – спросил Яношев.

– Да, но предпочитаю действовать шире. Если уж взялся. Я объясню, давайте сначала дослушаем… уважаемого мага.

Тот, смущенно закашлявшись, продолжил:

– В сущности, у нас была огромная проблема – отсутствовали добровольные подопытные. А уважаемый Торгвальд предложил попробовать на спортсменах. Они готовы сутками на ушах стоять и спать на гвоздях, лишь бы поставить очередной рекорд.

– Отныне моя компания – инвестор «Школы магии», – сказал довольно Торгвальд Лютенсвен. – Но главное, тренер, впереди. Эти факиры активируют ребят по максимуму, но у организма очень ограниченные ресурсы. Слышал я рассуждения всяких… мсье о безжалостно-потребительском к ним, спортсменам, отношении. Но «Школа магии» идет в правильном направлении. Я подключусь позже. Рано или поздно разговор зайдет и о химии – это даст б'oльшие результаты. А потом будет то, о чем я вам говорил в нашу первую встречу: армирование костей и жил, чтоб не рвались от нагрузок. Я займусь непосредственно этим. Дальше – больше… Может, и ты еще выступишь? – Торгвальд рассмеялся. – Думаю, пора тебе, Григорий, создать и возглавить некое новое движение, – понизив голос, сказал он. – Для начала стоит изменить отношение обывателя. Я и название придумал.

– Какое? – удивленно спросил Яношев.

– «За допинги».

Поделиться